– Мы разбили их, – сказал он; это были единственные слова, сорвавшиеся с губ накхарара. Победа досталась слишком дорогой ценой, чтобы плясать от радости.

Проходя мимо Луция Ворена и Тита Пулиона, Марк улыбнулся – друзья пылко спорили о том, кто сегодня лучше дрался. Голова Ворена была обмотана повязкой – последствие скользнувшей по виску стрелы, но в остальном оба друга были целы и невредимы.

Легионеры возвращались в лагерь. Лаон Пакимер привел остаток своего отряда к римскому палисаду.

– Можно нам стать с вами? – спросил он Марка. Затем Пакимер перевел взгляд со своих солдат на римлян и грустно покачал головой: – Здесь достаточно места для всех нас.

– Увы, это правда, – отозвался Марк. – Конечно, идите к нам.

Он приказал, чтобы крепкий римский отряд проследил за пленниками, и, спотыкаясь, пробрался в палатку. Трибун начал снимать с себя доспехи, но так устал, что заснул, оставив на себе пояс с мечом и поножи.

* * *

Увидев Гая Филиппа с белым щитом парламентера на копье, Пикридий Гуделин иронически приподнял бровь:

– Сначала Скавр отнимает у меня мои обязанности, а теперь еще и ты?

Ветеран хмыкнул:

– Да забери их себе, коли хочешь. Вот уж кем я никогда не был, так это дипломатом. Была бы охота летать с оливковой веткой в клювике…

– Вини свое честное, открытое лицо, – усмехнулся Гуделин.

Физиономия бюрократа приняла изначальный холеный вид. Он подстриг волосы, подровнял бороду и сменил аршаумскую одежду на зеленый шелковый, украшенный серебряным позументом халат с короткими рукавами. Однако теперь Гуделин не без важности носил на поясе саблю и время от времени горделиво косился на рану от стрелы, попавшей в левую руку.

Гуделин был чиновником до мозга костей, что правда, то правда, но весь вчерашний день он провел в гуще сражения и бился наравне со всеми.

– Давайте закончим это дело, – сказал Марк, подняв парламентерский щит. Голова его еще гудела от многочисленных наставлений Туризина. Настойчивее всего Император требовал добиться договоренности о перемирии ‑и как можно скорее.

Несколько халогаев и видессиан отсалютовали трибуну, когда он выходил из имперского лагеря. Они знали, что он сделал для всех. Однако Провк Марзофл по‑прежнему оставался самим собой и потому повернулся к нему спиной.

Марк вздохнул:

– Я знаю, плохо желать гибели тому, кто сражается на твоей стороне, но…

– Почему? – спросил Гай Филипп. – Этот хлыщ – враг похуже целого клана йездов.

Стервятники и воронье, хлопая крыльями, поднимались в воздух, недовольно каркая, пока римляне шли по полю битвы. Волки, дикие собаки и лисицы разбегались с их пути. Мухи роились над грудами трупов. Многие тела уже стали раздуваться под палящим солнцем.

Часовые‑макуранцы, явно ожидавшие Скавра и Гая Филиппа, проводили их к Вулгхашу. По пути к шатру кагана они провели римлян по всему лагерю, разбитому еще в большем беспорядке, чем тот, который они покинули незадолго до этого.

Трибун резко задержал дыхание, когда они приблизились наконец к шатру кагана. Перед ним стоял длинный ряд копий с насаженными на них головами. Их насчитывалось около шестидесяти. На некоторых еще оставались позолоченные или серебряные шлемы высших офицеров.

– Что‑то не вижу среди них Табари, – сказал Марк.

– А‑а, ты тоже искал его? Что ж, будем надеяться, что у него хватило ума и везения оставаться в Машизе.

Одна голова, казалось, пыталась все еще что‑то сказать. Скавр со страхом подумал, что, возможно, мысли человека бродили в голове еще две‑три секунды после того, как шею перерубил топор палача.

Гай Филипп, однако, думал совершенно об ином:

– Интересно бы узнать, почему нам не показали пленных.