— Молчи, — повторил Кассий.

— Я бы попросил, чтобы ты был со мной более вежлив, — заметил Элий. — Уж коли хочешь быть моим медиком и сломать вместе со мной шею.

Они свернули с широкой автомагистрали на более узкую и более старую дорогу, обсаженную высоченными кипарисами. Полосы яркого солнечного света сменялись пятнами густой лиловой тени. Свет то вспыхивал, то гас, будто надежда сменялась отчаянием и тут же возрождалась вновь. Элий не замечал, что его собственная аура так же вспыхивает и гаснет. Элию стало казаться, что Кассий сможет его спасти.

После пира у Сервилии Кар Вер проспал почти весь день. Уже вечером он спустился в атрий и поинтересовался, не оставлял ли кто-нибудь на его имя записки с подписью «Нереида». Служитель тут же подал Веру записку. Макрин желал его видеть на Авентинском холме у подножия статуи Либерты.

Около статуи Либерты всегда толпилось человек двадцать-тридцать из молодежи. Даже в самый поздний или в самый ранний час здесь можно было встретить длинноволосых бородатых молодых людей и девушек в облегающих брючках и красно-желтых коротеньких туниках. На груди у некоторых были приколоты бронзовые значки активистов Авентинской партии. Здесь про— ^| давались крошечные книжонки по два асса за штуку, дешевое пиво из Нижней Германии, фотографии статуи Либерты, соленые орешки, засахаренные финики и флейты по пять сестерциев за штуку. Здесь никогда не унывали — пели всю ночь напролет и шутили. Там и здесь звучали испанские кифары. Молодой человек со значком Авентинской партии тащил каждого встречного к мраморному алтарю, установленном на том самом месте, где Гай Гракх, убегая с Авентина, подвернул ногу. Авентинец схватил за руку и Вера, тоже повел его к алтарю, на котором лежали живые цветы.

— Бедный Гай Гракх! — вздохнул Юний Вер.

— Бедный Гракх! — поддакнул авентинец.

— Ну и как его нога? Уже зажила? — участливо спросил Вер.

Авентинец вылупил глаза и ничего не мог вымолвить в ответ.

Но, несмотря на мрачную историю, на Авентине всегда царило веселье. Жрец Либерты каждый день стирал губкой сделанные на постаменте Свободы надписи, но назавтра они появлялись вновь. Говорили, что Либерте нравятся эти рисунки — здесь же у торговки за пару ассов всегда можно было купить цветные мелки. Вечером каменный постамент Либерты пестрел карикатурами на Руфина, сенаторов, консулов и префектов. Здесь была представлена вся портретная галерея римской элиты. Вер нашел свое собственное изображение с бычьей шеей, рельефными мускулами и крошечной головой. Коричневый цвет рисунка придавал гладиатору сходство с минотавром.

«Для нашего героя нет ничего невозможного. Он может исполнить самое глупое желание», — гласила надпись.

Чуть ниже помещалось изображение Элия — сенатор приподнимал край тоги, проверяя, на месте ли его ступни. Разумеется, сандалии были пусты.

«Ну вот, опять после выступления в сенате мне оторвали ноги!» — сокрушенно восклицал нарисованный Элий.

— На консульских выборах надо голосовать за Элия, — убежденно говорила девица с растрепанными волосами цвета морской волны. — Он молод, надо же когда-нибудь дать слово молодым… Гай Гракх был еще моложе, когда стал народным трибуном.

— Это потому, что Гракх не учился в академиях, а воевал.

— Элий не наш. Сколько раз ему предлагали примкнуть к Авентинской партии, но он всякий раз отказывался. Брезгует, аристократ…

— А я бы проголосовал за Бенита. Кто-нибудь читал его манифест в «Первооткрывателях»? Нет? Ну вы даете! Отличная вещь. Читайте! Так и надо действовать! Всех— врагов Рима — к ногтю!

Вер обернулся, желая посмотреть на говорившего, и тут кто-то тронул его за плечо.