— Мне Элий всегда нравился. Икел ожидал подобного.

— Мне тоже Элий нравится! — воскликнул он почти с неподдельным жаром. — Если честно — гораздо больше, чем все эти седые комары из курии. Но у нас нет другого выбора. Ради сохранения Империи Элий должен умереть.

Гигант еще больше нахмурился.

— Не понимаю, чем Элий угрожает Империи. Он хочет захватить власть?

— Он покушается на жизнь Цезаря. Хочет отомстить.

В связи с последними событиями его слова звучали правдоподобно.

— Хорошо… — выдохнул гигант. — Пусть он умрет. И да простят тебя боги.

Он сказал «тебя», а не «нас», и это похожее на упрек «тебе» очень не понравилось Икелу.

Пизон прошел в триклиний, наполнил чашу неразбавленным вином и выпил залпом. Бенит сидел на резном стуле — любимом сиденье самого Пизона — и наигрывал на клавиатуре органа. Еще до усыновления Бенит явился в дом к банкиру и занял самую лучшую из свободных спален. Теперь он совал нос повсюду, обустраивал все на свой вкус, успел переспать с тремя служанками из пяти, а шестую, самую несговорчивую — уволить. Он разбил две драгоценные вазы, залил какой-то дрянью ковер в таблине, устроил пожар в спальне и подрался с управляющим. Он был как чума, и Пизон совершенно не знал, как с этим бороться.

Зачем он усыновил этого подонка? Даже боги не ведают — зачем. А теперь Бенит прилип к нему и не отстает. И никогда не отстанет. Никуда от него не деться.

Вслед за Бенитом в дом притащился мерзкий старикашка Крул, ковырял заскорузлым ногтем драгоценные фрески Аквилейской школы и ругался по поводу выброшенных на ветер денег. «Одна мазня, туман какой-то, ничего не разобрать, — бормотал старикан. — Не люблю я эти новшества». На кухне Крул обследовал каждую кастрюлю, сделал поварам выговор за транжирство, в бельевой — распек служанок за порванные простыни, умудрился отнять у управляющего чековую книжку, а потом явился в таблин Пизона и пустился в рассуждения о политике, перемывая косточки каждому из шестисот сенаторов по очереди. Пизон попытался заикнуться о том, чтобы Крул убрался куда-нибудь подальше, но Бенит горой встал на защиту деда. И банкир уступил, сам не зная почему.

Вскоре Пизону начало казаться, что он сходит с ума. Сходит, но никак не может сойти.

— Папаша, ты слишком много пьешь, — заметил Бенит. — Наконец-то я могу называть тебя папашей законно.

— Заткнись. Я не нуждаюсь в твоих советах.

— Неужели ты не хочешь послушать мои умные мысли?

— Бенит, мы оба висим на волоске. Драчка в подвале сорвалась, мой заказ не выполнен, а этот олух Макрин пустился в бега. Я взял два клейма. Одно — чтобы из Цезаря выпустили кишки, и второе, чтобы сделаться императором. Заплатил за каждое миллион сестерциев. А что вышло? Пшик!

— Друг мой, это-то и хорошо. Потому что императором теперь стану я. А Цезарь все равно умрет.

Пизон смерил своего только что усыновленного сынка презрительным взглядом. Бенит сидел на высоком стуле и играл на клавиатуре органа пальцами ног. У него была одна клавиатура — без труб. Но эти беззвучные упражнения чрезвычайно его забавляли. Он приходил в восторг от одного нажатия клавиш.

— Что? Я посвятил тебя в свои планы, а теперь ты… — Пизон задохнулся от подобной наглости. — Ты украл у меня идею, подонок!

— Разве подлость охраняется Римским правом? Напротив, насколько я помню, одно из положений права гласит: «К постыдному никто не обязывает».