«Она мила от ноготка до последнего волоска. Посмотришь на нее — кажется, что перед тобой картина, написанная искусным художником», — пришла тут же на ум цитата из Плавта.

— Так хочешь молока? — повторила она вопрос.

— Нет чаши. Она засмеялась.

— Пей прямо из кувшина.

Он принял ее щедрый дар и сделал несколько глотков.

— Я — Лета, но можешь звать меня Летти. А как тебя зовут? — спросила она, принимая из его рук кувшин.

Лета — река забвения. Души пьют из нее и забывают свою прежнюю жизнь. Странное имя для девочки.

— Элий… — ответил он.

— Сенатор Элий? — уточнила она. — Ну конечно, я узнала, видела тебя в позапрошлом году во время игр. Элий усмехнулся.

— Детей не пускают на бои гладиаторов.

— Это теперь, — объявила она весело. — А в тот год пускали, если со взрослыми. Меня бабушка взяла с собой. Я ее упросила. Я сидела почти сразу за сенаторской ложей. Отличные места.

Внезапная догадка поразила Элия. Неужели эта девочка видела это.

— Тот самый бой? — спросил он. Она смутилась.

— Прости… Да. Было так страшно. Никто сначала не понял, что произошло. А потом все повскакали с мест. Женщины кричали как сумасшедшие. Несколько торговцев мороженым побежали вниз, чтобы отдать медику свои ящики с сухим льдом. Один гладиатор подобрал твои ступни, положил в мешок и запихал этот мешок в ящик мороженщика.

Только теперь он сообразил, что никто не рассказал ему, что творилось в Колизее в тот момент. А он никогда не спрашивал. Элий отчетливо и ярко вновь увидел арену, только теперь со стороны, будто смотрел на все глазами Летти.

— Я проиграл бой, — признался он. — Несмотря на то что Хлор нарушил закон, за ним осталась победа.

— Ерунда. Ты отличный боец. Если бы у него был тупой меч, ты бы поднялся и выиграл поединок. Он-то падал два раза. А ты — только один. Ты бы победил.

Элий криво улыбнулся.

— Смотрю — ты разбираешься в правилах.

— Я в то время была в тебя влюблена. Твое фото висело над моей кроватью, — призналась она и — как показалось Элию — покраснела.

Но блики воды из бассейна отбрасывали на ее лицо колеблющиеся зеленоватые тени, и Элий не мог сказать точно, не ошибся ли он.

— А сейчас уже не висит? — спросил он насмешливо.

— Нет, почему же… — она смутилась еще больше. — Но на заседания сената детей уж точно не пускают.

— Ты уже не носишь буллу, — заметил Элий, стараясь перевести разговор на другую тему, чтобы не длить замешательство. — И значит, уже не ребенок.

— Ага… не ношу, — поддакнула она. — Мне пятнадцать.

Она выглядела моложе, и Элий подумал, что она специально прибавила себе год. Впрочем, нынешний Римский закон о браке был весьма либерален в отношении возраста. В четырнадцать девочка могла вступить в брак с согласия родителей, если медики не возражают.

Хорошо, что буллу Летиции Кар он спрятал в простенький, оправленный в серебро медальон из морских раковин, а то бы девчонка засмеяла его, увидев, что он носит на шее детский амулет.

— Ты здесь на отдыхе? — Он не мог принять ее за местную уроженку, несмотря на простоту наряда, — ее плечи и руки, не тронутые загаром, были ослепительно белы, а выговор выдавал жительницу столицы.