Вер глянул на очередную бронзовую статую. Любому гладиатору известно имя Максима Монстра — лицо его было так изуродовано, что он никогда не поднимал забрала и ходил в металлическом шлеме даже на улице. И здесь, обронзовевший, он тоже стоял в шлеме, за решеткой которого можно было угадать лишь пристально смотрящие глаза, сделанные из цветного стекла.

— Многие считают, что гладиаторы вновь должны драться боевым оружием, — сказал Вер, глядя в стеклянные глаза Максима.

— Ты бы хотел убивать каждый день?

— А что ты чувствовал в тот день, когда убил? Элий не отвечал. Ну что же он медлит, почему не говорит? Элий умеет быть таким красноречивым! Вер повторит его слова и почувствует то же, что и Элий, — раскаяние, боль, досаду, отчаяние.

— Говори, — потребовал Юний Вер.

— Ощущение чудовищной нелепости. И желание вернуть все назад. Я стоял и оглядывался по сторонам, будто хотел найти рычаг, который надо повернуть, чтобы обратить время вспять.

Элий вновь замолчал.

— Говори! — заорал Вер, боясь, что упустит настрой и так и не поймет — что же чувствовал Элий. Что-то сходное было и у него. Ему тоже хотелось обратить время вспять. — Говори… — повторил он, тяжело дыша.

— Ты требуешь невозможного…

— Говори! Расскажи все как было! Все-все! Расскажи об убийстве. Когда в тебе открылся дар гладиатора! Ведь мы с тобой оба убийцы! И ты мой учитель. Говори!

Элий превозмог себя и уступил.

— Это было в Аравии. Я поехал туда вместе с двумя жрецами Либерты. Ты знаешь — они собирают деньги в фонд Либерты на выкуп рабов и отправляются на невольничьи рынки выкупать пленных. Занятие сколь благородное, столь и опасное. Если повезет — освободишь несколько десятков рабов, не повезет — погибнешь или сам наденешь рабское ярмо. В одном из оазисов в пустыне нас ждал посредник с живым товаром. Жрецы Либерты и раньше имели с этим человеком дело и доверяли ему. Охранников мы взяли только двоих. Лишний охранник — это как минимум трое невыкупленных пленных. Средств у фонда Либерты не так уж много, и жрецы экономили на всем, в том числе и на охране. Я как волонтер не получал за свое участие ни асса. Но я был восторжен и глуп. Ну, пусть не глуп, а наивен. Мне мерещился где-то посреди пустыни прекрасный храм, в чьи золотые врата мы войдем в венках и белых одеждах и введем за собою выкупленных рабов. Вместо этого мы очутились в какой-то дыре — несколько глинобитных домиков и кучка растрепанных пальм. Поначалу все шло гладко. Малек — так звали работорговца — с двумя помощниками привел двадцать пленников, которых перекупил на невольничьих рынках. Как сейчас помню — мы сидели в хижине, пили кислое, как уксус, вино и ели лепешки с курагой. Жара стояла невыносимая. В такую жару люди плохо помнят, что делали вчера и что надлежит делать сегодня. Малек не отпускал нас и все пытался доказать, что, торгуя живым товаром, делает доброе дело, что человек по сути своей — раб, а свобода его только портит. Жрец Либерты, несмотря на всю свою сдержанность, взъярился, начал спорить, дошло до драки. Охранники их разняли, и мы отдали Малеку деньги. И тут же в хижину ворвались обряженные в темные тряпки четверо парней, вооруженных дамасскими клинками. Малек и его люди кинулись к задней стене, где для них заранее был подготовлен выход. Я не верил Малеку и потому взял с собой оружие, но винтовку пришлось оставить у входа в хижину. Зато пистолет, который я прикрепил к щиколотке, под шароварами, благо одет был по-восточному, и нож остались при мне.