— Надеешься разузнать у него о моем покровителе?

— И как ты догадался? Хвала богам, на арене тебе не отшибли последние мозги.

— Говорить остроумно и говорить умно — две большие разницы, мой друг сенатор.

Элий улыбнулся, давая понять, что он оценил шутку.

— Совершенная правда, — вмешался в разговор их сосед, почтенный оратор, чье лицо примелькалось и казалось по-дружески знакомым, но имя почему-то никак не желало выныривать из закоулков памяти. — Рим постепенно утрачивает свои бесценные сокровища культуры. Обратите внимание прежде всего на красноречие. Из нашего словаря уходят многие прекрасные слова. Язык беднеет. И уже никто не в силах его возродить. Что мы будем делать, когда язык умрет?!

— Общаться знаками, — предложила красавица и тронула губы кончиком языка.

— Однако кулинарное искусство остается на высоте, — заметил Элий.

— Дорогой Гесид, ты у нас истинный талант, — тем временем говорил молодой поэт Кумий, отправляя в рот кусок заливной рыбы. — Это как в литературном творении — нельзя вставить ни единого лишнего слова. Надеюсь, ты читал мою прекрасную поэму? На прошлой неделе я прислал тебе три экземпляра. Кожаный переплет. Золотыми буквами вытеснено: «Кумий. Поэма с изнасилованием».

Верно, литератор надеялся, что кондитер зачитает все три экземпляра до дыр. Гесид что-то промямлил про великолепный слог и возвышенный стиль. Было ясно, что ни одного экземпляра он не открывал.

— Нет там никакого возвышенного стиля! — воскликнул в гневе Кумий. — Это сложнейшая и моя самая лучшая поэма о том, как три легионера во время Третьей Северной войны поймали на дороге пятнадцатилетнюю девчонку и принялись насиловать ее по очереди. А шлюха эта оказалась убежавшей из моря Нереидой.

Вер вздрогнул и пролил вино на тунику. «Нереида» — опять заколотилось сердце. Вер с ненавистью глянул на Кумия. Как этот мальчишка посмел сочинить такое про Нереиду?

— Девчонка трижды беременела от каждого насильника по очереди, и трижды у нее случался выкидыш. На каждой из дорог, ведущей в Рим, она закапывала по своему мертворожденному гению, и войска виков всякий раз поворачивали назад.

— Постой-постой, — вдруг подал голос гений кухни. — Что ты там насочинял? Нереида родила гениев?

— Ну да… только мертвые… выкидыши…— Кумий приосанился, гордый своим невероятным вымыслом.

— Что за ерунда! Боги не рожают гениев. Это все равно, что львица родила бы собаку. Она могла родить либо бога, либо полубога, либо человека… Друг мой, надо знать законы генетики!

— Генетику я знаю не хуже прочих, — обиделся уумии. — Но у меня Нереида рожала гениев. Я — автор, волен придумать, что хочу.

— С тех пор как литераторам стали платить гонорары, они сделались совершенно несносными, — заметил Элий, причем достаточно громко.

Лицо Кумия пошло пятнами. Но широкая пурпурная полоса на сенаторской тоге Элия не позволяла литератору пустить в ход все свое остроумие. Ежегодно сенат вручал высшую Вергилиеву премию за литературу — золотую статуэтку и приз в сто тысяч сестерциев. Во время обеда поэт уже дважды успел намекнуть, что в этом году он надеется получить премию сената за вышеназванную поэму. Тем более что и в прошлом, и в позапрошлом году его несправедливо обошли. Элий сделал вид, что не понял намеков. Ему не хотелось портить аппетит.

— Нет, так нельзя, — возмутился гений кухни. — Если ты ничего не понимаешь в гениях, то и не смей о них писать.

— Я пишу что хочу. И не смей ограничивать творческий порыв. Мне собственный гений надоел — сил нет терпеть! Только я хватаюсь за перо, как он тут как тут и давай исправлять мои стихи.