– Обещаете? – подозрительно уточнила Бересклет. Получилось по-детски, и она не сдержала смешка.

– Слово офицера, – улыбнулся исправник в ответ, и мутный осадок, вызванный очередными недомолвками, растаял, что Антонина отметила не без самоиронии и определённых подозрений на собственный счёт.

Не в обещании было дело, а в одной только этой улыбке, которая очень красила Сидора и задевала что-то в душе девушки. Всё же без бороды Березину было куда лучше. Да, привыкнуть к нему молодому было трудно, но чувства он вызывал совсем иные – немного смущающие, но приятные. Антонина ловила себя на том, что с ним таким хочется кокетничать и улыбаться куда больше, чем раньше, даже несмотря на грозный вид.

К счастью, в больнице стало не до сторонних мыслей. Томский, недовольно поглядывая на Сидора, коротко ответил, что ухудшений у пациента не было, и предложил Бересклет пообедать, прежде чем заниматься больным, но девушка только отмахнулась: что там того занятия! А услышать, что хотел спросить Березин, не терпелось.

Однако сдаваться столь просто Артём не собирался, постарался зайти с другой стороны: оставив жiвницу хлопотать над охотником, шагнул к Березину.

– Сидор Кузьмич, коль уж вы позволяете себе считаться женихом Антонины, так хоть приглядывайте за ней! – заговорил он с непонятным напряжением.

Бересклет, которая, конечно, всё это слышала, бросила на мужчин раздосадованный взгляд и почувствовала, как у неё потеплели щёки. Она постоянно забывала, а вернее – старательно не помнила обо всех этих слухах, легкомысленно отмахиваясь от них и уверяя себя, что год как-нибудь переживёт и под венец её не тащат, значит, и беспокоиться не о чем. Обсуждать этот вопрос с Сидором было неловко, она и не пыталась, а сейчас вдруг задумалась – отчего он не пресекает эти разговоры? Тоже полагает бессмысленным бороться, поболтают да устанут?..

– Антонина достаточно взрослая и разумная особа, чтобы не нуждаться в присмотре, – ровно отозвался тот.

– Так и что, заботиться о ней не надо? – продолжил наседать Томский.

– Неприлично обсуждать присутствующего в третьем лице, – осадил Сидор.

– А мы обсуждаем вас, потому что…

– Вы не могли бы помолчать и не мешать мне? – не выдержала Бересклет и метнула на мужчин полный недовольства взгляд.

Сидор коротко кивнул, а Томский, на мгновение словно попытавшись втянуть голову в плечи, буркнул коротко:

– Выйду, покурю.

Повисла желанная тишина, только почему-то сосредоточиться Антонине всё равно оказалось очень сложно, теперь и тишина давила, а в голове вертелся короткий спор мужчин. И вроде бы ничего обидного никто из них не сказал, но напряжение, которое невесть откуда появилось в как будто простых словах, вызывало странные ощущения и вопросы.

Антонина не отличалась чрезмерной наивностью и прекрасно понимала, на что всё это походило и что могло послужить камнем преткновения между двумя малознакомыми людьми, которые прежде не общались вовсе, да и теперь, на первый взгляд, не имели причин для споров. Кроме предмета их разговора.

По всему выходило, Томский ревновал. Иначе с чего бы ему так заботиться о её питании и в этаком ершистом тоне напоминать исправнику о слухах? И если подумать – а прежде Антонине, увлечённой пациентом и следствием, было не до того, – эта самая ревность вместе с мужским интересом объясняли и внезапную перемену в фельдшере, и его откуда-то взявшееся прилежание, и вот эти попытки проследить за её режимом дня – не иначе как ухаживания.

Бересклет терялась, не понимая, что с этим делать.