Но учитель, если что-то такое и было, тоже мог гордиться своей выдержкой и актёрскими талантами: его сочувствие и волнение выглядели искренне. Или волновался он оттого, что соперник выжил?

– Не могу сказать, что так, но… Жуткая зараза, очень жуткая! Я до сих пор помню, как покойный Лаврентьев стращал всех горожан этой напастью, и так у него выходило наглядно, что я, признаться, долгое время ел через силу. Со свежими продуктами здесь небогато, из овощей – только соленья и добираются. Ягоды ещё, грибы, их в тундре полно, но всё одно – солят впрок. Да ещё неловко оттого, что я этак вот увернулся от общей участи, и не по себе: несколько дней назад сидели за одним столом, и вот…

– Вы же не знали, что так выйдет.

– И в мыслях не было! – затряс кудрявой головой Верхов. – Да и как подумать? Окорок свежайший!

– Не корите себя, – ободрила его Антонина. Подозреваемый и подозрительный – не обязательно убийца, и в любом случае стоило проявить участие. – Вы-то уж точно ничего не могли сделать. Да и кому стало бы лучше, окажись вы рядом с Андреем Ильичом? С ним одним, и то ещё бог знает как быть… Всё же я не врач, а случай серьёзный.

– Ах да, наслышан, говорили же, что вы из судебных медиков! Будет ли слишком нахально и грубо с моей стороны предложить вам посильную помощь? – помявшись, проговорил он.

– Отчего же это должно быть грубо? Вы хорошо понимаете в лечении ботулизма? – Антонина удивлённо приподняла брови.

– Нет, увы, в этом я совершенно бесполезен, – улыбнулся он. – Дело в том, что у меня есть много книг по медицине, их Лаврентьев, светлая ему память, оставил. У него скопилось обширное собрание литературы, и он много раз переживал, что все эти ценности могут пропасть, а Сашка мой врачом хочет стать. Я их и прибрал, а то, чего доброго, и на растопку пустить могли. Часть в школе оставил, что попроще и может пригодиться кому-то любознательному, а часть у меня дома.

– Книги – это прекрасно! – искренне обрадовалась Бересклет. – Мне очень их не хватает! Можно будет прийти к вам ближе к вечеру, взглянуть на собрание?

– Да, конечно, будем рады! Особенно Верочка, она здесь тоскует, а гости её очень оживляют, да и с вами она наверняка с удовольствием познакомится. Не хочу ничего дурного говорить про горожан, они в большинстве своём прекрасные люди, но – иного круга, нежели тот, к которому Вера привыкла дома, если вы меня понимаете. Приходите, будем ждать!

К счастью, Дарья Митрофановна уже знала последние новости, и Бересклет дома ждал готовый тёплый обед и свежий хлеб, которым Антонину снабжала Авдотья Брагина, мать мальчика с переломом. Она много пекла и часть продавала. Авдотья даже пыталась благодарить девушку и другими продуктами, и деньгами, но в конце концов сошлись на этом, хотя Антонина не оставляла надежды начать платить за выпечку: принимать подарки было неловко, тем более она теперь получала жалованье врача. Но от хлеба отказаться не могла. Дома она готовила тесто и пирожки, но здесь за подобное даже браться не думала: до сих пор с опасением относилась к печи и её возможностям и не настолько любила готовить, чтобы прилагать серьёзные усилия к обучению.

Отсутствовала Антонина недолго, но за это время Саранскому стало хуже, так что фельдшеру пришлось показать себя в деле. К счастью, вышло у него хорошо – и ухудшение заметил вовремя, и мехи подсоединил верно, и работал ими правильно. Бересклет очень искренне его поблагодарила, похвалила, а потом снова, как в тундре, немного помогла лёгким пациента.

– Вы жiвница? – легко сделал вывод Томский, наблюдая за тем, как Антонина тщательно протирает торчащий кончик горловой трубки, отсоединив от неё мехи.