– Вы жiвница? – легко сделал вывод Томский, наблюдая за тем, как Антонина тщательно протирает торчащий кончик горловой трубки, отсоединив от неё мехи.

– Да. Но, к сожалению, вылечить его вот так я не могу. Сил и умения не хватит, – поспешила заверить она. – И я очень прошу вас не афишировать это. Боюсь, сложно будет объяснить, что я не всемогуща…

– Да я болтать не буду, но вы зря боитесь, – заговорил он необычно дружелюбным тоном.

– Почему?

– Тут к шаманам привычные. – Артём пожал плечами. – А жiвник или вещѣвик – тот же шаман.

– Справедливо, – протянула Бересклет и села на стул.

Их тут, в палате, имелось три штуки. Разновеликие, с местами облезлой белой краской, но крепкие, собирали их по всей больнице, и, кажется, какой-то кто-то принёс из дома. Фельдшер сидел с другой стороны от койки больного, положив большие руки с узловатыми пальцами на колени.

Сейчас, рассматривая Томского внимательно при хорошем свете, Антонина уже не находила его столь отталкивающим, каким увидела впервые. Ему было лет тридцать, и лицо, недавно тщательно выбритое, теперь не казалось одутловатым и больным, и стало понятно, что прежде такое впечатление создавала длинная и редкая тёмная щетина. Аккуратнее подстриженные и причёсанные чистые волосы окончательно лишили его сходства с опустившимся забулдыгой.

Резкие черты лица, густые брови и тёмные, глубоко посаженные глаза делали облик Томского воинственно-суровым. Он походил на злого черкеса из старых книг о кавказских войнах, но сейчас, в отмытом варианте, это не отталкивало. Потёртый старый халат, действительно выстиранный, сидел неуклюже – был великоват в плечах.

– Скажите, Артём, почему вы решили стать фельдшером? – заговорила Антонина вскоре.

– Из-за Лаврентьева, – коротко отозвался тот.

– Что вы имеете в виду?

– Его идея была, а он умел убеждать.

– А вам самому не интересно? – задумчиво нахмурилась она.

– Иногда интересно. С ним почти всегда было…

– Вы были дружны? – осторожно уточнила Антонина. – Я, к сожалению, его не застала, но по рассказам создаётся впечатление, что это был замечательный, неординарный человек.

– Был. – Томский кивнул, помолчал, но потом всё-таки продолжил: – Он здесь лет двадцать прожил. Детей очень любил, возился с нами охотно.

– Вы по нему скучаете?

– Все скучают. – Всё так же хмурясь, он опять неловко передёрнул плечами, ниже повесив голову и опустив взгляд.

Они ещё немного помолчали. Сложно было не понять, что смерть старого врача стала для Томского если не ударом, то очень серьёзной потерей. Если этот человек вдохновил Артёма выбрать для себя достаточно сложную и неожиданную профессию, это о многом говорило.

Бересклет до сих пор и в голову не приходило узнавать о семье фельдшера и отношениях в ней, а сейчас подумалось, что родня градоначальника – совсем необязательно близкая и счастливая. А даже если и не так, потерю главного – и, возможно, единственного – вдохновителя непросто пережить, Антонина знала это не понаслышке. Фёдора Ивановича Бересклета она не только любила как отца, но и восхищалась прекрасным врачом, талантливым хирургом и замечательным человеком. Она очень хотела походить на него как можно больше, и хирургом хотела стать, пока поначалу этого не боялась. Отец и сам в неё верил, не зря же подарил дорогие инструменты!

А потом всё пошло не так…

– Скажите, Артём, почему вы тогда отказались помогать мне на операции?

– Больно охота мальчишку калечить и какую-то… не пойми кого слушать, – проворчал он, нахохлившись и глядя куда-то вниз – не то на свои ладони, не то на трубку капельницы.