Генри кивал, соглашаясь, имея лишь только одно желание — как можно быстрее выйти, прочь из этого помещения, подальше от мистера Хирстона и его предложений, подальше от его жутких планов.

— И никому ничего не говори, — предостерег его бакалейщик, когда он уже был у двери. — Сделаешь ли то, о чем я тебя прошу, или нет, и если хоть кому-нибудь откроешь свой рот, то случится все, что угодно, и даже самое худшее…

Бакалейщик продолжал говорить, но Генри уже был за дверью.

Он вознес кувалду над головой, огромный инструмент был настолько тяжелым, что его почти отбросило назад. Собравшись с силами, он опустил ее на деревню, разбив два дома и сарай. Щепки полетели во все стороны. Звук был ужасным. Это было похоже на падение бомбы и взрыв. Он сделал паузу, чтобы осмотреть повреждения, прежде чем снова поднять кувалду, и увидел фигурку, вышедшую из коровника. Фигурка была мистером Левиным. Его кепка слетела с головы на землю. Он отчаянно закрылся руками и смотрел в ужасе, как Генри снова поднимает кувалду.

Стон жалости и страха вырвался у него изо рта, потому что он собрался еще раз ударить по деревне, но на сей раз, тяжелая кувалда увлекла его назад, опрокинув на пол… и он проснулся поперек кровати, сердце молотило изо всех сил, простыня была влажной и прилипла к телу. Подушка была поверх его лица, закрывая приток воздуха. Он отошел ото сна, сел на край кровати. Лунный свет был похож на белую пелену, легшую поверх пола. Его тело покрылось слоем пота. Пальцы дрожали, когда он провел ими по волосам.

Мать спала чутко, и сквозь сон она всегда все слышала. Она окликнула его из соседней комнаты:

— Это ты, Генри? Что-то случилось?

До него дошло, что он, наверное, кричал во сне.

— Мне приснился плохой сон, Ma.

Появившись в дверном проеме, она выглядела как привидение.

— Хочешь какао?

— Нет, я в порядке.

Но он не был в порядке. Он боялся уснуть. Не хотелось снова увидеть этот жуткий сон, где он продолжил бы уничтожать несчастную деревню на протяжении всей ночи, и где старик все убегал бы из-под кувалды в его руках.

— Ma… — сказал он неуверенно, при этом взвешивая, сможет ли он в ночной тиши поделиться с ней предстоящими планами мистера Хирстона.

— Что, Генри? В чем дело?

Он не отвечал, он неохотно ерзал под простыней и осознавал, что пока еще не может отделаться оттого, что сказал ему мистер Хирстон.

— Ты не хочешь рассказать мне, что тебе приснилось? — спросила она, заходя к нему в комнату. В лунном свете ее лицо было еще бледнее обычного, а темные глаза на нем были похожи на две маленькие черные пещеры. — Говорят, что если расскажешь свой сон, то он больше не повторится.

А ему хотелось рассказать ей о нем, а также, о дилемме, которую должен был решить. Вместо этого, он натянул простынь на глаза, съежившись под ней.

— Я не могу все вспомнить, — врал он, потому что образ старика, в ужасе выбегающего из его дома, все еще будоражил его ум.

Она пригладила волосы на его голове, нагнулась и поцеловала его в лоб:

— Какое-то время спать я еще не буду.

Он представил себе пустую кровать, в которой нет отца, и ее ожидание его возвращения:

— Мне жаль, Ма, — сказал он. Ему еще обо многом было жаль, но что он мог с этим сделать? И вдобавок тот ужас, которого от него так добивался мистер Хирстон.

— Попытайся подумать о чем-нибудь хорошем, — сказала мать, разглаживая простыню, словно проводя рукой по воде.

Он пробовал думать и о чем-нибудь хорошем, ворочался и пытался уснуть, но мысли, которые только могли его посетить, были о мистере Хирстоне или о его магазине.