Он останется и научит ее говорить. Разнообразия ради хоть раз в жизни сделает что-то полезное.

Он закрыл глаза и припомнил, с каким азартом работал в Ост-Индской компании и как был поначалу счастлив. Если бы Эмили научилась говорить, это дало бы ей большую свободу.

Если он останется, будет учить ее говорить и ухаживать за ней, это и ему пойдет на пользу. Все это отвлечет :его от прошлого, в котором уже ничего исправить или изменить нельзя. И возможно, он кое-чему научится у нее. А у нее есть чему поучиться.

Но вскоре после возвращения в дом он решил иначе.

Эмми не передумает. Она из тех, кто идет тем путем, который выбирает сам.

Она вызывала уважение своей целеустремленностью, хотя иногда хотелось душу вытряхнуть из этой упрямицы!

Он испытывал к Эмми самое нежное чувство, хотя это могло показаться странным: ведь он почти совсем забыл о ней, пока жил в Индии. Правда, теперь он уже не был в этом вполне уверен, потому что его всегда что-то непреодолимо тянуло домой, в Боуден. Как бы то ни было, но нежность к Эмми стала сегодня основной проблемой. По правде говоря, ему не хотелось жениться на ней. И когда она заупрямилась и отказала ему, он был озадачен, но испытал облегчение.

Эшли неприятно было думать об Эмми как о женщине или любовнице. Он представил ее теплое, нежное тело под своим. Вспомнил, с каким нетерпением сокрушал девственный барьер, подстегиваемый неодолимой потребностью перелиться в нее. И почувствовал.., нет, не отвращение, а досаду.

Глубокий стыд. Он узнал то, чего не хотел узнавать. Узнал ее как женщину. А хотел бы знать только как эльфа, которого видел вчера утром, когда она стояла на скале над водопадом, гордо отказываясь слушать Пауэлла. И ему хотелось помнить ее как своего маленького олененка.

– Где я могу найти его светлость? – спросил он у лакея в холле, глядя ему в глаза и не желая прятать разбитое лицо. Можно было не сомневаться: все, что знали господа на верхних этажах, было известно слугам на нижнем этаже, причем гораздо подробнее. В любом большом доме так бывает всегда. Слуги, наверное, точно знали, сколько ударов нанес ему Люк, хотя сам он их не считал.

– Он в кабинете, милорд, – ответил лакей.

– Спросите его, может ли с ним поговорить лорд Эшли Кендрик, – официальным тоном произнес Эшли и стал ждать в холле ответа. Вскоре лакей жестом пригласил его войти.

Люк сидел за письменным столом. Он холодно взглянул на брата, но не поднялся и не предложил ему сесть. Эшли была знакома его тактика, которая, черт бы ее побрал, всегда производила желаемый эффект. Восседая за письменным столом, Люк выглядел как подобает герцогу Харндону, неоспоримому хозяину Боудена и всех прилегающих угодий, неоспоримому главе всего семейства. Восемь лет назад Эшли, в те времена беспечному и непокорному юноше, бесцельно прожигавшему жизнь, не раз приходилось вот так стоять перед этим письменным столом. В Индии он стал деловым человеком – независимым, преуспевающим и весьма уважаемым. Но после возвращения домой его жизнь катилась по наклонной плоскости. Пора принимать меры. Он еще больше укрепился в своем решении, которое принял полчаса назад.

– Ты хотел поговорить со мной? – спросил Люк.

– Не буду спрашивать, можно ли ей остаться здесь, – сказал Эшли, – потому что знаю, как вы с Анной любите ее. Я лишь хочу попросить тебя позаботиться о том, чтобы ее оставили в покое. Не надо ни обвинений, ни оскорблений, ни суровости. Она ни в чем не виновата.

– Однако, дорогой мой, – заметил Люк, – она заверила меня, что ее не принуждали.