— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что нынешнему поколению на все это наплевать! Наплевать! Зачем тогда, спрашивается, были уничтожены миллионы жизней? И сотни миллионов во всех концах мира продолжают до сих пор на себе чувствовать впрямую или опосредовано последствия того Октябрьского Апокалипсиса. Господи, да что говорить! Мы живем в стране, где улицы, города, области носят имя злодея, по сравнению с которым Адольф Гитлер был лишь шаловливым мальчуганом, из вредности накакавшим в штанишки!

— У тебя нет за пазухой других тем для разговора? Я устал от твоего карканья…

— Это не я каркаю! Это твой Юрок каркает… Я лишь высказываюсь… А Юрку действительно пора прекратить каркать! А то докаркается до мировой революции! В каждой книге он сокрушается по поводу того, как низко пало все, что нас окружает! И искусство, и музыка, и литература, и театр, и нравы! Да, пало, ну и что из того?! Так было всегда… Но Юрок, как тот революционер, который мучительно скорбел, что человек наделен лишь одной жизнью, хочет воспрепятствовать человечеству в его необоримом и целенаправленном стремлении рухнуть в пропасть. Успокой этого пророка, никто никуда еще очень долго не упадет. Расстояние до гибельного края измеряется тысячелетиями, если не миллионолетиями.

Я вспомнил Сан-Бенедетто, синьора Мальдини, Стояна, Антонио, наши шутливые разговоры, Дину… Ах, Дина, Дина… Помнится, она и Мальдини — или Антонио? — говорили что-то похожее…

— Ты сам себе противоречишь, — лениво сказал я и закрыл глаза.

Я с удовольствием отдался воспоминаниям. И — по обыкновению — старался отбирать только те воспоминания, которые были мне приятны. Действуя таким образом, насильственно управляя своей памятью, я вновь увидел открытый ресторанчик, высокое небо, бездонные глаза Дины, рекламной голубизны море…

А Шварц долбил мою голову, как дятел:

— Если нам кажется, что и петь стали хуже и писать стали хуже и что всем этим безобразием заправляет некая злая сила, то точно так же испокон века считали так называемые лучшие представители общества. Вроде Чернышевского, Добролюбова и Герцена, что б им обосраться на том свете!.. Надо понять, что повлиять каким-либо образом на развитие общества невозможно. Это доказывает вся история человечества. Общество развивается по законам, которые невозможно спрогнозировать. Оно развивается не по законам эволюции, а по законам беззакония и абсурда… Об этом еще Лев Толстой говорил. Правда, другими словами…

— Сема, что ты несешь?! У меня от твоей болтовни разболелась голова… Сколько словесного мусора… Ты меня заговорил! Мне кажется, я вижу перед собой не одного Шварца, а двух. И каждый, не слушая другого, талдычит о своем…

— Провались все пропадом! — рявкнул Шварц. — Пусть все идет своим чередом. Кто-то, из слабонервных крикунов и паникеров, начнет призывать… Ах, мы не можем оставаться в стороне, когда речь идет о нашей смене, о будущем России, о европейской цивилизации! Ах, ах, как же так… Молодежь развращена, и все такое… Надо что-то делать, надо куда-то бежать, надо что-то предпринимать, надо что-то перекрыть, надо кого-то спасать, надо куда-то спешить! А то, не дай Бог, что-нибудь случится… Болтуны проклятые! Представь себе, идет пассажирский поезд, а ты, человек отчаянный и решительный, решил, встав на рельсы, помешать его движению, то есть остановить многотонную махину, мчащуюся со скоростью ста пятидесяти километров в час… Вот ты расставляешь в разные стороны руки, как бы пытаясь поймать уличного воришку, а поезд — что ему какой-то человечишка, состоящий из хрупких косточек и говна, — мчится как ни в чем не бывало, и ты мгновенно превращаешься в лепешку.