Неожиданно он ощутил на себе чей то внимательный взгляд. Неприятно заныло в подреберье. Неужели – все?… Маловероятно. Почти невероятно. Но… ты же сам знаешь, как ЭТО бывает. Стремительное движение двух неприметных мужчин с разных сторон… сильные руки Не дергайся, Зверев, ты арестован!… Щелчок наручников, торжествующая улыбка.

Сашку сильно толкнули в бок. Он резко развернулся. И встретился глазами с человеком, который его разглядывал… Толик Кнут, карманник с Лиговки. Толик приветливо улыбнулся, Зверев ответил кривой ухмылкой. Сердце колотилось. Мерзко скрежетал на повороте трамвай.

В палату, где лежала Настя, действительно не пускали. Но удостоверение еще лежало в кармане… Оно все еще обладало магической силой и способностью быстро открывать многие двери. Для этого, правда, пришлось дождаться заведующего отделением. Красивый пожилой грузин повертел в руках ксиву, хмыкнул и сказал:

– Сколько же вы ее мытарить то будете? Прокуратура, розыск, судейские чины… бегаете толпами, а проку нет никакого.

– Извините, служба у нас такая, – неохотно сказал Зверев.

– Вот скажите, молодой человек, вы найдете тех, кто это сотворил?

– Я сделаю все, чтобы их найти, – ответил Сашка твердо. Он плотно сжал губы, выражение лица стало жестким. Врач внимательно посмотрел на него, сказал:

– Ну с, желаю успеха. Можете поговорить с Анастасией э э… Михайловной. Очаровательная, доложу я вам, женщина.

Я знаю, – чуть было не сказал Сашка. …Настя смотрела огромными темными глазами. Лицо выглядело очень бледным. И чувственные коралловые губы побледнели, вытянулись в длинный блеклый мазок акварели. И бинты на голове… Господи! Какой же я идиот. Опер, блин! Ни разу не удосужился спросить, как ее ранили. Все казалось – ножом. Почему ножом?… Идиот, лох, дешевка!… бинты на Настиной голове лежали аккуратной марлевой шапочкой. Белые как снег. Страшные, как вдовья вуаль. И глаза Настины огромные смотрели в лицо Звереву МОЛЧА. …Почему она так смотрит?… Почему ты так смотришь? Почему?

– Почему ты так смотришь на меня, Настя?

Ресницы дрогнули, скривились бледные губы… и слеза показалась в уголке глаза. Ах, вы, слезы женские! В каратах вас не взвесишь… не измеришь… да и вообще никогда ничего про вас не поймешь.

– Как ты? – задал Зверев глупый вопрос и неловко двинулся к кровати. Шторы в палате были задернуты, горел светильничек в изголовье, и в его свете смотрели темные глаза с родного лица…

– Ты что, добить меня пришел?

Сашка показал пальцем на стакан, и бармен равнодушно налил еще водки. За его спиной искрились десятки бутылок со спиртным. Цены здесь были аховые, и Сашка даже не знал, хватит ли остатков его денег. Какое, к черту, это имеет значение?

Он выпил, швырнул на стойку пятнадцать рублей и вышел. На лестнице столкнулся с опером из спецслужбы – Женькой Кондрашовым. Женька посмотрел удивленно, сказал:

– Здорово, Саша.

– Привет, Женя.

– Слушай, Саша, тут понимаешь какое дело…

– Жень, – невежливо перебил Зверев, – не спрашивай, и мне не придется врать… Лады?

– Лады, – сказал Кондрашов. – Выйди через черный ход, у главного стоит ПМГ. Знаешь, как его найти? Налево, через вестибюль…

– Спасибо, знаю.

Зверев повернул налево и скрылся в пустом вестибюле. Кондрашов озадаченно потер рукой подбородок и пошел по своим делам.

Сашка вышел через заставленный ящиками двор. Шел снег. Тяжелые, влажные хлопья вертикально опускались из глубины серого неба.