|
— Честно говоря, я не понимаю, чем она прельстила профессора. По-моему, вульгарная пьеса. — Смотрите, смотрите, что мне дал герр Крог! Правда, здорово? — Вульгарная девчонка. Только чтобы спасти от нее пьесу профессора, я возьмусь играть Марину. Ах, профессор, вы опять уронили очки. Нет-нет, дайте уж я сама найду. — А еще меня называет вульгарной. — Давайте пройдемся. Жарко. — Действительно, самое время уйти. Нахалка. — Что худшее нам может угрожать? — Всю пьесу на память! — Официант, еще бутылку коньяку. — Я ненадолго, Кейт. — Не болтай лишнего, Энтони. Придержи язык, я тебя очень прошу. — Я буду нем как рыба. Без отпеванья гроб твой опущу я В пучину. — Там что, кто-то тонет? И накопленье праздное сокровищ — Глупцам на радость, смерти на забаву. — Он такой умница, с ним будет одно удовольствие работать. — Идемте. Ненавижу, когда говорят про утопленников. — Я слышала, это самая хорошая смерть. — Какая же здесь духота! Пошли. — Будто бы вся жизнь проходит перед глазами. В один миг. Они шли под залитыми светом безжизненными деревьями; высокие каблуки скользили по листьям, и это металлическое царапанье звучало жалобой на ветер и темноту; Энтони поцеловал готовно подставленные губы; где-то далеко внизу билось море в неровный берег. — Смотрите, как свежа она, — доносился из широких окон пьяный и прерывающийся от волнения голос профессора. — Ужасно, что в море бросили ее! — Какая у вас мокрая пьеса, — сказал Энтони. — Море. Пучина. — Я люблю море, — объявила блондинка голосом Гарбо. — Хотите, возьмем лодку, — неохотно предложил Энтони: «спит на дне морском», вся жизнь проносится перед глазами, самая легкая смерть. — У меня неподходящие туфли, дорогой. Как вас зовут, милый? — Энтони. Нагнувшись поцеловать ее, он испытал такое ощущение, словно погрузил лицо в связку шпагата; она запустила ему в волосы пальцы, пахнущие леденцами; у нее был душистый, эластичный, ухоженный рот. — Это ваша сестра? — спросила она. — Да. — Неправда. Вы в нее влюблены. — Да. — Гадкий мальчик. — Она лизнула его подбородок. — Милый, надо бриться, — лизнула еще и еще раз, словно машинально чиркая спичкой по наждачной бумаге. «На мерзкий грех», подумал он, профессор пугает смертью в морской пучине, ллойдовский регистр, фотография матери, которой он не знал, на чердаке в чемодане, лицом книзу; Кейт. Он вытянул руку, нащупывая в темноте блондинку; на крутой тропинке она стояла чуть выше его; рука коснулась шелка и поползла вверх, где кончалось платье. Что это — пьяная грусть или трезвая тоска? — Там кто-то стоит на дороге, — сказал он. Блондинка дернулась вперед, вскрикнула, Энтони поскользнулся, поймал ее, опять поскользнулся и, удерживая равновесие, ушел пятками в землю. — Тут обрыв, — сказал он, — вы меня чуть не сбросили вниз. — Кто там? — Откуда я знаю? Они выбрались наверх к освещенным окнам на противоположной стороне отеля, где в беспорядке громоздились столы, тянулась балюстрада, сухо шуршали листья. |
