По сравнению с осенью разрушений было много. Дома в руинах смотрели мёртвыми глазницами окон. На месте универмага возвышалась гора кирпичей. Отбитые углы домов, проломы в стенах. Ей хотелось раскрыть санитарную сумку и забинтовать раны города.

Около Троицкого собора она замерла и долго смотрела на устремлённый в небеса крест.

– Ищете дорогу, товарищ военфельдшер? – спросил её высокий военный с фанерным чемоданчиком в руке. Он пристально посмотрел ей в глаза и улыбнулся. – Наверно, впервые в городе?

– Можно сказать и так, – ответила Лера.

Она действительно смотрела на город взглядом первооткрывателя, замечая то, на что раньше не обращала внимания. Её восхищала и лепнина на карнизах, и строгий узор ограды вокруг собора, и широкий клин перекрёстка на стыке Измайловского и Троицкого проспектов. Когда мимо проехал трамвай – обыкновенный ленинградский трамвай, Лера подумала, что сейчас заплачет.

В вещевом мешке лежал сухой паёк – подарок отцу, а на новеньких кирзовых сапогах, только что выданных со склада, не было ни единого пятнышка. Впереди ждал краткосрочный отпуск на трое суток и обратная дорога в медсанбат к месту дислокации.

То, что у них в квартире сидит управхоз, Лера восприняла как должное: Егор Андреевич обязан навещать жильцов, тем более в войну, но из дверей вышла Катя с топором в руках и Лера забеспокоилась.

– Что-то случилось?

Она не сразу вспомнила, как они вместе с Катей тушили зажигалки на крыше, и в первый момент запнулась – откуда и почему здесь находится боец МПВО.

Ответил Егор Андреевич. Он сделал Кате знак остановиться и сказал:

– Да вот, Лера, хотим открыть дверь в вашу комнату. Михаил Михайлович на стук не отвечает, а ключ в замке с той стороны. Мали ли что случилось. Бывает, сердце прихватило. Вовремя ты пришла, теперь не придётся акт составлять, что чужую дверь взломали.

– Может, он спит? – Лера подёргала ручку двери и громко позвала: – Папа, открой, это я, Лера!

Она приникла к двери ухом, вслушиваясь в глухую тишину по ту сторону, а потом решительно отстранилась и посмотрела на Егора Андреевича и Катю:

– Наверное, надо ломать.

Всё время, пока Егор Андреевич отжимал дверь обухом топора, Лера стояла, закусив губу и крепко переплетя пальцы рук. За время на Ладоге она не часто вспоминала об отце и теперь горько корила себя за чёрствость. С каждым ударом топора её сердце тревожно бухало, а когда дверь с треском распахнулась, забилось часто-часто.

Егор Андреевич заглянул первым, издав горлом странный, булькающий звук.

Лера вскрикнула:

– Папа!

Пролетев мимо Кати, она плечом оттеснила Егора Андреевича, закрывавшего собой дверной проём, вошла в комнату и замерла. Лучше бы она этого не видела!

Отец сидел за столом, упав лицом в тарелку, наполненную золотыми часами. Одни часики вдавились отцу в щёку, а другие запали в полураскрытый рот. Судя по желтушному цвету кожи и судорожной окаменелости, он был мёртв не менее суток.

Взгляд выхватил кружку, доверху наполненную какао и открытую банку немецкой тушёнки, из которой торчала вилка.

Лере показалось, что она сходит с ума. Приложив руку ко лбу, она постаралась сосредоточиться, чтобы вспомнить русский язык.

– Я… папа…

В поисках подсказки она посмотрела на Катю, и та сразу же подошла и взяла за плечи.

– Присядь, Лера, а мы с Егором Андреевичем разберёмся.

Пока Лера послушно опускалась на стул, Катя успела погрозить пальцем Алевтининой девчушке, просунувшей в щёлку любопытную мордочку:

– А ну, брысь!

Откуда взялась россыпь золотых часов, Лера не понимала. Она тупо смотрела, как Егор Андреевич с Катей высвободили тарелку из-под мёртвой головы отца, отсвечивающей блестящей лысиной, как отодвинули в сторону банку с тушёнкой и положили скорченное тело на пол.