– О, Всемилостивая Госпоже Богородице, Небесная Царице, Всемощная Заступнице, непостыдное наше Упование! Благодаряще Тя о всех великих благодеяниях, в роды родов людем российским от Тебе бывших, пред пречистым образом Твоим молим Тя…

Срывавшиеся с губ слова улетали в небеса, и в какой-то миг Варвара Николаевна вдруг поняла, что их слышат.

* * *

Осознание того, что Лера Гришина оказалась двоюродной сестрой, пригвоздило Катю к паркетному полу с пятнами грязи от армейских сапог на ногах. Она забыла вытереть их о коврик при двери.

В голове металась мысль, что те люди, которым суждено встретиться, соединены между собой невидимой нитью. Нить может запутаться или растянуться, но никогда не прервётся. Мама, неизвестная тётя Люда, посылка с адресом, испуганное и озлобленное шипение Гришина, что здесь такая не проживает, – обломки событий притягивались друг к другу как намагниченные.

Не зная, как сообщить Лере потрясающее известие о родстве, она беззвучно открывала и закрывала рот, пока смогла выдавить:

– Лера!

– Что? – Лера посмотрела на неё сухими глазами.

В них не было ни единой слезинки, только бесконечная усталость и непонимание от того, что её отец умер таким мерзким образом – лицом в тарелку с золотом, рядом с кучей еды.

Катя шагнула и положила руку ей на плечо, крепко стиснув пальцы:

– Лера, если твоя мама Людмила Ясина, то ты моя двоюродная. Понимаешь? – Катя присела перед Лерой на корточки и заглянула ей в лицо. – Я тоже Ясина. Наши мамы родные сёстры.

– Но у мамы не было сестры, – произнесла Лера деревянным голосом. Она всё ещё пребывала в шоке. – Хотя… – она запнулась, – …я мало знала о ней. Мама пропала, когда я была маленькой, а папа запрещал даже воспоминания. – Она бросила быстрый взгляд на тело отца, потом на Егора Андреевича, деликатно стоявшего в неподвижной позе. – Ты прости меня, как-то сразу в голове не укладывается. Слишком много всего сразу. Но если ты и вправду моя сестра… – Она вдруг порывисто обняла Катю. – Я не знаю, что сказать…

Встав, Лера подошла к столу, к горке тускло отблескивающего золота. Трогать не стала, а наоборот, заложила руки за спину, словно в тарелке лежали раскалённые угли:

– Егор Андреевич, заберите часы, я не хочу к ним притрагиваться. – Она встретила его вопросительный взгляд. – Надо отдать ценности на нужды армии. Наверняка их где-нибудь принимают.

– Я в церковь относила, – сказала Катя. – Там собирают средства на танковую колонну.

На случай, если Лере вдруг понадобится помощь, она старалась держаться поблизости, но Лера уже оправилась от первого удара и держалась спокойно, хотя и напряжённо.

– Вот и отнесите вместе, – сказал Егор Андреевич, – раз вы теперь сестрёнки. – От умиления Егор Андреевич украдкой смахнул слезинку и глухо пробурчал: – Слаб стал на слёзу, старый перец.

Сейчас он мог бы говорить всё что угодно, потому что Катя и Лера ничего кругом не видели и не слышали.

Оглушённая событиями Лера никак не могла сосредоточиться и бросалась делать то одно, то другое, а Катя исподволь всматривалась ей в лицо и обмирала, когда находила сходство со своей мамой.

Оказывается, у Леры были мамины брови и мамин разрез глаз с тяжёлыми веками, обрамлёнными полутонами, как на старинных иконах.

Поднимая носилки с Гришиным, Лера наклонила к плечу голову, и у Кати заныло сердце. Точно такое же движение делала её мама – дорогая мамочка, наспех закопанная на безымянной полянке незнакомого леса.