Катя пожала плечами:

– Нет. Я девушка горячая. Меня мама всегда ругала, что без платка хожу. А я, знаешь, надену для виду, отойду за угол и сдёрну.

– А мне после Ладоги всё время холодно. Хожу по асфальту, а под ногами чувствую лёд.

Опустив голову, Лера посмотрела на трамвайную платформу словно для проверки – действительно ли она стоит на твёрдой почве.

Трамваи ходили редко, и народу на остановке набралось порядочно. Пожилая женщина с беззубым ртом – последствия цинги – держала за руки двух мальчиков лет пяти. Несколько мужчин в стороне дымили самокрутками с махоркой. Две женщины тихо переговаривались и утирали глаза.

– А я не могу плакать, – глядя на них, сказала Лера. – У меня давно слёз нет. Пропали, когда на моих глазах машина с детьми под лёд ушла. Я тогда сутки рыдала, а потом как отрезало.

Катя хотела ответить, что тоже не из плаксивых, но тут над головой раздался грохот взрыва. Инстинкт сработал раньше разума: молниеносным движением Катя бросилась вперёд и подмяла под себя мальчишек, вырвав их у ничего не понимающей тётки.

Рядом кричали и падали. Несколько снарядов разорвалось перед трамваем, разбросав по сторонам деревянные шпалы и подняв вверх столб песка и дыма. Прикрывая собой детей, Катя видела ползущую Леру. Лера трясла головой, и лицо у неё было в грязи.

Когда отгремел последний взрыв, Катя попыталась встать и освободить детей, но не смогла пошевелиться от острой боли в лопатке. Закусив губу, она перекатилась на спину. От усилия в глазах стало темно.

– Да ты ранена, – пробился к ней в сознание голос Леры.

Растрёпанная, без пилотки, Лера склонилась над ней и стала ощупывать плечо. Каждое прикосновение было как раскалённый кинжал.

Удивительно, но кроме неё и трамвайных путей никто серьёзно не пострадал. Мужчины и женщина с мальчиками помогли Лере погрузить Катю в трамвай, который притормозил, не доезжая до места взрыва, а после вагоновожатый остановил состав напротив больницы. Спасибо тому инженеру, который придумал, что трамвай может ехать и вперёд, и назад.

Лечение, уколы, перевязки… Катя потеряла им счёт, относясь к ранению как к досадному недоразумению. В голове была одна мысль – скорее вернуться в строй, к девчонкам, которые не забывали навещать после дежурства. Часто приходила Лера и пару раз забегала Маша. Её лейтенант отправился на фронт, и Маша сразу сникла, побледнела. Говорила вроде весело, а губы подрагивали, и в глазах застыл немой испуг, как у обиженного ребёнка.

Катя её утешала, а сама всё время думала о Серёже. Как он там? Где?

Несколько раз Катя порывалась тихонько улизнуть из госпиталя и сбегать посмотреть на Варвару Николаевну – весела ли, грустна? Но нянечка в отделении попалась очень бдительная – ей бы в НКВД работать или в военной разведке шпионов разоблачать. Только ногу вынесешь за порог, как тётя Поля из-за угла выскакивает, что горох из дудки:

– Ты куда это собралась, Ясина? Дисциплину нарушать собралась? Сейчас главврачу отрапортую, чтобы тебе пять суток изолятора дали.

Отчаявшись, Катя предприняла неудачную попытку умаслить тётю Полю шоколадной плиткой. Но хитрый манёвр привёл к обратному результату: шоколадку тётя Поля взяла, но следить стала пуще прежнего.

Катя пошла к Серёжиному дому сразу из госпиталя, не заходя в казарму, потому что неизвестность давила с такой силой, что было трудно дышать.