Но из остановившейся полуторки вышел молодой солдат, по виду ровесник сына, и взглянул на номер дома.

Варваре Николаевне не надо было догадываться, что он ищет её дом и её квартиру. Она поняла это, едва взглянув на его смуглое лицо с сурово сдвинутыми бровями. Поняла и помертвела.

– Сергей? Медянов?

Он удивлённо взглянул на неё, тоже всё понял и кивнул:

– Да, Сергей. Вы его мама?

В голове Варвары Николаевны стало пусто. Она говорила, и слова звоном отдавались в ушах:

– Что с ним?

Солдат быстро, исподлобья глянул на неё и отвёл глаза на пилотку, которую комкал в руке:

– Понимаете, мы точно не знаем, что случилось, но Сергей и ещё один шофер, Павел, наш комсорг, пропали без вести. Я не могу вам сказать подробности – просто не знаю. Но туда, куда они уехали, пути больше нет. Фашисты отрезали.

– А может, ещё вернутся? Ведь может? Так бывает? Заблудились или машина сломалась? – быстро спросила его Варвара Николаевна, глядя, как лицо парня помрачнело ещё больше.

Он нервно дёрнул уголком рта:

– На войне всякое бывает. Вы не расстраивайтесь раньше времени.

Он говорил как в пустоту, и Варвара Николаевна видела, что тот сам не верит своим словам.

Внезапно он вытянулся и отдал честь.

– Вольно, – сказал, подходя Ефим Петрович. – Что произошло?

– Явился к матери бойца Медянова, товарищ капитан! – отрапортовал солдат.

– Ефим, Сергей пропал без вести, – перебила Варвара Петровна, едва ворочая языком.

Она почувствовала, как рука Ефима Петровича подхватила её под локоть:

– Пойдёмте, Варвара Николаевна, на вас лица нет. Я наведу справки, постараюсь узнать, попрошу, наконец.

Она не понимала, что он говорит и зачем, потому что всё окружающее стало пустынным и бессмысленным. Единственное, что требовательно пробивалось наружу сквозь корку заполонившего душу горя, – была молитва о спасении – спасительная ниточка, которая может сейчас незримо связать её с Серёжей.

Отстранив руки Ефима Петровича, Варвара Николаевна сказала с твёрдостью в голосе:

– Вы идите, Ефим Петрович, я справлюсь. Я знаю, кого надо просить за сына.

Ночь она провела без сна, а следующие дни спеклись в сплошную серую корку горя. Первое время после страшного известия Варвара Николаевна ждала, что откроется дверь и войдёт Серёжа. Измученный, грязный, уставший, но живой. Сядет под вешалкой, снимет сапоги и попросит: «Мама, дай попить. Совсем в горле пересохло».

Она так живо представляла эту сцену, что постоянно держала наготове кружку с водой, чтобы сыну не пришлось ждать с дороги. Но шли дни за днями, складываясь в недели, а дверь оставалась закрытой.

Варвара Николаевна кое-как ела, кое-как спала и кое-как работала. Ночами она стояла на коленях перед иконами, а вечером после работы сразу шла в храм. Там, среди толпы таких же, как она женщин с измученными глазами, горе растворялось подобно упавшей в море капле.

* * *

Случилось так, что начало лета Катя встретила в госпитале, куда попала после ранения в плечо. Глупость, конечно, но осколок зацепил не на дежурстве, а когда она вместе с Лерой возвращалась с похорон Михаила Михайловича.

За похороны Лера отдала две банки тушёнки, оставленные специально для этого случая, и флакон тройного одеколона. Ради одеколона могильщик пообещал самолично поставить крест и табличку с надписью.

– Дома жить не могу, противно, буду проситься на фронт, – сказала Лера, когда они с Катей стояли на трамвайной остановке. – Как вспомню про мамино письмо, что ты дала мне прочитать, так плакать хочется.