Господи, хотя бы удалось эвакуироваться, чтобы дети могли жить.

Писем от мужа Вера не получала с начала войны, но всем сердцем верила, что он жив и воюет. Мало ли что может случиться при перевозке почты во время войны. Томительная неизвестность всё же оставляла надежду на встречу, в отличие от казённых бланков похоронки, отмеченных печатью горя. Сколько таких скорбных листков разлетелось сейчас по всей стране!

Несколько следующих дней Вера провела в лихорадочном ожидании разрешения на эвакуацию и откровенно разрыдалась от счастья, когда Катя пришла с известием явиться за талонами на выезд.

Дальнейшее слилось в суету и стояние в очереди посреди длинного коридора средней школы. Около портрета товарищу Сталину стоял выцветший букет бумажных цветов, а по стенам были расклеены красочные плакаты.

– Говорят, что с детьми до трёх лет не эвакуируют, – сказала Вере стоящая впереди женщина. – Такие малыши живыми не доезжают.

– У меня большие дети, – торопливо ответила Вера, чувствуя, как сердце в груди перевернулось от страха.

Женщина окинула её недоверчивым взглядом и отвернулась, говоря что-то на ухо другой соседке по очереди.

Переступая порог кабинета, Вера едва могла сдержать дрожь в ногах. «Я должна получить эти бумаги. Я должна получить эти бумаги», – непрестанно крутилось в голове.

Пожилой, небритый человек за столом устало поднял голову и спросил о составе семьи. Вера ответила и оцепенела в ожидании ответа. Она забыла, что нужно дышать, и только часто-часто моргала.

Уполномоченный молча сделал пометку в журнале и протянул три бумажки:

– Быть завтра в семь утра на Финляндском вокзале. Вещей с собой берите минимум.

Проводив её до двери, мужчина высунул голову в коридор и хрипло прокричал в толпу:

– Товарищи, всех касается! Лишние вещи будут выбрасываться.

Вера боялась отойти от кабинета и продолжала стоять, сжимая в руке заветные листочки, но её оттеснили в сторону:

– Получили талоны, дамочка, и проходите, не задерживайте очередь.

То, что её назвали дамочкой, у неё вызвало истерический смех, и, идя к выходу, она всё смеялась и смеялась, пока уже на улице не осознала, что плачет.

* * *

Прочитав письмо тёти Люды, Кате стало ясно, что ничего не ясно. Из написанного она сумела угадать лишь то, что тётя Люда предала Катиного папу, а её саму точно так же предал муж по имени Михаил.

Про своего отца Катя ничего не знала, но мысль, что он был предан, будоражила воображение страшной недосказанностью. Она пыталась вызвать в памяти образ отца, каким видела его на единственной фотографии, но на ум приходили случайные встречи в случайных местах, которым она прежде не придавала значение. Например, однажды в поезде около неё остановился пожилой гармонист с тальянкой через плечо и долго вглядывался в её лицо подслеповатыми слезящимися глазами. А что, если это был её отец?

А может, он был в вагоне с заключёнными, без остановки пролетевшем мимо станции? В крошечном решётчатом окошке она сумела разглядеть мужское лицо.

Катя чувствовала, что разгадка событий кроется где-то совсем рядом, стоит только протянуть руку. Возможно, она тысячу раз проходила её стороной и не догадывалась. А ещё Катя думала, что своей посылкой тётя Люда спасла жизнь нескольких человек, и от этого стиралась злость за её предательство папы, которого она никогда не знала.

Но по мере приближения встречи с Серёжиной мамой тайна тётиного письма отступала на второй план, потому что на первый выходила большая проблема помыться. Не просто ополоснуть лицо и руки, а искупаться целиком, вместе с головой, превращая свалявшиеся сосульки из волос в обыкновенные девичьи косы. В баньку бы сейчас да с веничком!

Кате ясно, до мелочей вспомнилось, как бултыхались на коромысле тяжелые вёдра чуть желтоватой воды из пруда.