– А как наши? Вера, дети? Анна Павловна?

– Все, все живы.

– Ой, как я рада! – Катя присела рядом на обледеневшие ступени. – Жалко, что меня редко отпускают в увольнение, а то я бы каждый день приходила. Вы уж на меня не обижайтесь, Егор Андреевич.

Ей показалось, что голос Егора Андреевича мягко дрогнул:

– Какие могут быть обиды, Катерина, время военное, а ты на службе. Спасибо, что хоть изредка заглядываешь. Мне ведь твой привет передавали.

– Какой привет?

Он хмыкнул:

– Через Алевтину Бочкарёву, или забыла? Вы в церкви встретились.

Катя покаянно взмахнула руками:

– Забыла. Вреде бы недавно было, а кажется, сто лет прошло, столько событий.

Она увидела, что Егор Андреевич шевельнулся, и помогла ему встать:

– Пойдёмте домой.

– Да, да, пойдём.

Он поднимался вверх, тяжело шаркая ногами, обутыми в валенки, но, поднявшись на площадку, выпрямил спину и громко провозгласил вглубь квартиры:

– Принимайте дорогую гостью.

И снова темнота коридора, холод, сырость и внезапное тепло кухонной печурки. Всё так же, как было в прошлый приход, но Кате показалось, что стало чуть-чуть, самую капельку, но веселее.

На печурке подсушивалось несколько кусочков хлеба, на которые неотрывно смотрели Ваня и Нина. У них были глаза голодных котят, и Катя сразу же выдала каждому по две карамельки, а потом прибавила на плиту свой хлеб.

Касторовое масло Катя отдала Анне Павловне. Соседка сидела, прижавшись спиной к печке, и распускала старую вязаную кофту.

Кате она едва кивнула, но по довольному изгибу губ Кузовковой Катя поняла, что сумела угодить.

Вера на этот раз была дома. Костлявая, со впавшими щеками и узловатыми коленками, обтянутыми шерстяными чулками, она выглядела едва ли не ровесницей Анны Павловны.

Увидев Катю, она кинулась ей навстречу:

– Катюша, мы за тебя так волновались!

Полуобняв, Вера вскользь прикоснулась щекой к её щеке. Катя сжала ей руки:

– Вера, у меня для тебя есть новость!

– Какая?

– Я договорилась со своим, – она запнулась, – со своим другом, шофёром, он выхлопочет для тебя разрешение на эвакуацию.

– Эвакуация? – Вера схватилась рукой за горло, как будто её что-то душило. – Эвакуация? Правда? Ты не обманываешь, Катя? Если шутишь, то это очень злая шутка.

От вспыхнувшей надежды на спасение у Веры закружилась голова, и чтобы не упасть, она уцепилась за Катю. Она неотступно мечтала об эвакуации с того самого момента, когда Ваня в первый раз заплакал от голода.

– Ванечка, сынок, мне нечего тебе дать, – сказала тогда Вера, – потерпи.

Под понимающими глазами Нины она выбежала в ванную, закрылась на задвижку и в бессилии села на пол, едва не опрокинув на ноги ведро с водой. Ведь предлагали же эвакуироваться в самом начале войны, предлагали, а она отказалась! Вера заткнула себе рот кулаком и кусала, пока её не отрезвил вкус крови.

А сейчас, когда она уже полностью разуверилась в милосердии и справедливости, вдруг приходит Катя и говорит, что можно уехать из осаждённого города и спасти детей.

Ну не чудо ли?!

* * *

Катя ушла в казарму ближе к вечеру, символически похлебав жидкого овсяного супа, сдобренного касторовым маслом.

– В казарме поем, – остановила она руку Кузовковой, когда та разливала суп всем поровну, по поварёшке.

– Воды-то не жалко – полная Нева, только заправить нечем. – Анна Павловна всё-таки налила ей порцию, где в мутной жиже плавало несколько рыхлых зёрен овсянки, окружённых каплями касторки.