Брунетти чуть было не возразил, что не существует никакой принятой процедуры относительно ареста жены комиссара полиции, но заставил себя промолчать. Он встал, посмотрел на Паолу и наконец заговорил с ней:

– Думаю, мы можем идти, Паола.

Она не ответила, но тут же поднялась.

– Я отведу ее домой, Пучетти. Мы вернемся утром. Если лейтенант Скарпа будет спрашивать, так ему и скажите, хорошо?

– Конечно, комиссар, – ответил Пучетти. Он хотел было что‑то добавить, но Брунетти, подняв руку, пресек его попытки.

– Все в порядке, Пучетти. У вас не было выбора. – Он взглянул на Паолу и проговорил: – Кроме того, рано или поздно это должно было случиться. – И попытался улыбнуться.

Когда они дошли до конца лестницы, молодой полицейский стоял у двери, готовый открыть ее. Брунетти пропустил Паолу вперед, поднял руку в прощальном жесте, не глядя на полицейского, и вышел на улицу. Промозглая и влажная ночь окутала их. Выдыхаемый ими воздух сразу же превращался в мягкие белесые облачка. Они побрели домой рядом, и несогласие между ними казалось столь же ощутимым и вещественным, как их дыхание, отчетливо различимое в воздухе.

7

По дороге домой они молчали. Остаток ночи оба не спали, если не считать урывков дремоты, полных неспокойными сновидениями. Несколько раз между явью и короткими обрывками сна их тела прижимались друг к другу, но в этом соприкосновении больше не было прежней близости и родства. Напротив, казалось, будто это объятия двух чужих, незнакомых людей, – и оба стремились отодвинуться. Они старались не делать этого слишком резко, не отскакивать в ужасе, ощутив касание незнакомца, откуда‑то взявшегося в супружеской постели. Может, было бы честнее позволить плоти послушаться голоса разума и души, но им удалось подавить в себе желание, заглушить его – в знак верности той любви, в которой, как они боялись, после всего произошедшего что‑то сломалось или, по крайней мере, переменилось.

Брунетти с трудом заставил себя дождаться того момента, когда колокола церкви Сан‑Поло пробьют семь, до тех пор оставаясь в постели. Звон еще не прекратился, как он уже был в ванной; там он долго стоял под душем, смывая с себя ночь, мысли о Ланди и Скарпе и о том, что ожидает его на работе наутро.

Греясь под струей воды, он подумал: нужно что‑нибудь сказать Паоле перед уходом, – но не смог подобрать нужных слов. Он решил, что все будет зависеть от того, как она поведет себя, когда он вернется в спальню, но, войдя, не обнаружил ее там. Она была на кухне – до него донеслись знакомые звуки льющейся в кофейник воды, скрип стула. На ходу завязывая галстук, он отправился туда: Паола сидела на своем привычном месте, две большие чашки, как всегда, стояли на столе. Он справился с узлом на галстуке, нагнулся и поцеловал жену в макушку.

– Почему ты это сделал? – спросила она, протягивая назад правую руку и привлекая его к себе.

Он подвинулся поближе, но не обнял жену.

– Привычка, наверное.

– А‑а… – протянула она, уже готовая обидеться.

– Привычка любить тебя.

Она улыбнулась, но все испортило шипение кофейника. Она разлила кофе по чашкам, добавила горячего молока и сахара, размешала. Он пил стоя, не стал садиться.

– Что будет дальше? – поинтересовалась она, сделав глоток.

– Поскольку это твое первое правонарушение, полагаю, дело обойдется штрафом.

– И все?

– Этого достаточно, – ответил Брунетти.

– А с тобой?

– Все зависит от того, как историю обыграют газеты. Кое‑кто из журналистов годами ждал чего‑то в этом духе.

Он собирался было перечислить возможные заголовки, но она перебила его: «Я знаю, знаю», – и он не стал.