— Да и все хорошо, — заговорил еще радостнее. — Вон какое половодье! Разве не хорошо?

— Хорошо, очень! — согласилась она.

— Шутка сказать, шестнадцать локтей восемь пяденей, этакой воды лет десять не видано! — продолжал Мерира. — Земля спасена, если только бунтовщики на юге не перережут каналов. Вон, смотри, ослик в поле не смеет ступить ногою в канавку, — перешагнул, умница, — а люди глупее ослов!

Помолчал и прибавил:

— Сон мне хороший намедни приснился…

— Какой?

— О тебе. Будто ты маленькая, и я тоже: вместе гуляем в каком-то чудесном саду, лучше Мару-Атону, — настоящий рай, и ты будто мне говоришь что-то хорошее. Проснулся и подумал: как сказала, так и сделаю.

— Что же сказала?

Он покачал головою, молча.

— Опять нельзя сказать?

— Нельзя.

Отвернулся, чтобы не увидела, что слезы блеснули у него на глазах.

— Не суди меня, Боже, за грехи мои многие, я человек, самого себя не разумеющий! — прошептал, как давеча.

Вдруг ударил в воду гарпуном с такою силою, что лодка едва не зачерпнула, и Дио вскрикнула. Когда вынул гарпун из воды, на обоих зубьях его трепетало по рыбе: на одном — ин, с прямоугольным, похожим на крыло, спинным плавником, волшебно отливавшим рубином, сапфиром и золотом, а на другом — ха, с чудовищной головой муравьеда, посвященный богу Сэту. Сбросил обеих рыб к ногам ее, и долго она любовалась, как они бились, умирая.

— Почему ты говоришь, что меня таким не видала? — спросил.

— Не знаю. Ты все смеешься — усмехаешься, а сегодня, кажется, вот-вот улыбнешься. Совсем как…

— Как кто?

Она замолчала, потупилась; хотела сказать: «совсем как Таму», но вдруг сделалось страшно и жалко — жалко и этого, как того.

— Тоже нельзя сказать? — спросил он, улыбаясь.

— Нельзя.

— Вон, вон, смотри! — указал он на что-то валявшееся на песчаной отмели, похожее на черно-зеленое осклизлое бревно.

— Что это?

— Крокодил. На ночь зарылся в песок, а теперь вылез, будет греться на солнце; а в полдень, как подует северный ветер, — разинет на него пасть, чтоб прохладиться. Умная тварь. А от ибисова пера цепенеет, и тогда можно с ним делать все, что угодно.

Говорил нарочно о другом, чтобы скрыть волненье, но продолжал улыбаться, совсем как Таму.

Лодка врезалась в чащу папирусов. Зонтичные верхушки их затрепетали, как живые; зашуршали, зашелестели стебли и, раздвинутые носом лодки, наклонились, как две высоких, зеленых стены. Горьким миндалем и теплой водой пахли желтые цветы амбаки, сладким анисом — розовые лотосы, некхэбы. Непрерывным звоном звенели голубые стрекозы над плавучими листьями. Ихневмон, остромордый зверок с торчащими усиками, полукрыса, полукошка, крался по спутанным стеблям папируса, а птица-матка, порхая над гнездом, отчаянно хлопала крыльями, чтобы отогнать хищника. Вдруг где-то очень далеко раздался как бы трубный звук: то ревел гиппопотам, выбрасывая воду из ноздрей водометом, как кит.

Тучами носились водяные птицы: священные цапли-бэну, с двумя, на голове, откинутыми назад длинными перьями; священные ибисы, лысоголовые, белые, с черным хвостом и черными концами крыльев; дикие утки, гуси, лебеди, журавли, колпики, зуйки, лысухи, удоды, потатухи, пустошки, чемги, нырцы, шилоклювки, пеликаны, бакланы, бекасы, гоголи, чибисы, сорокопуты, рыболовы, дождевестники и множество других.