— Вепвэт! — позвал Мерира, и огромная, рыжая, с изумрудными глазами, охотничья кошка, спавшая на дне лодки, прыгнула к нему, села рядом с ним, на носу, и навострила уши.

Он бросил изогнутую, плоскую, из носорожьей кости дощечку, оружье незапамятной древности. Она полетела, ударила в цель и, описывая в воздухе дугу, вернулась, упала к ногам его. Кошка прянула в чащу и принесла убитую птицу. Бросил опять — опять принесла, и скоро лодка нагрузилась дичью так, что начала тонуть.

Подплыли к островку, отовсюду окруженному высокими, втрое выше человеческого роста, ярко-зелеными, райски свежими стенами папирусов. Древле мать Изида вскормила младенца Гора в таком папирусном гнезде.

Причалили и вышли на берег. Здесь, протянутые на кольях, сушились рыбачьи сети. Под навесом из сухих пальмовых листьев было камышовое ложе. Дио села на него, и Мерира — у ног ее. Кошка жадно ела рыбу.

— Нюх у нее, пожалуй, не хуже, чем у покойной Руру, — сказал Мерира.

— Как покойной? — удивилась Дио.

— А ты разве не знаешь? Убили намедни бедняжку. Тута плакал о ней, как о родной дочери, заболел от горя.

— Кто же убил?

— Не знаю. Ночью нашли мертвую в саду. Кто-нибудь взлез на дерево и подслушивал в окно, а она учуяла, кинулась на него, и он распорол ей брюхо ножом.

— Да кто ж это был?

— Сыщик, должно быть, страженачальника Маху.

— Не может быть. Маху знает, что Тута верный раб царя. Кому за ним нужно следить?

— Мало ли кому. Все мы при дворе только и делаем, что друг за другом следим.

— И ты за мной?

— И я. Помнишь, ты обо мне говорила с царем, ночью, в пустыне? Я все знаю — знаю, что ты меня предаешь.

Он посмотрел на нее долго, пристально.

— Нет, Мерира, — сказала она тихо, — не я тебя предаю, а ты сам себя. Обманываешь себя: хочешь ненавидеть его и не можешь — любишь…

— Не знаю. Может быть, и люблю. Но ведь и любовь бывает зла — злее, чем ненависть. Сказано: крепка любовь, как смерть; люта ревность, как преисподняя; стрелы ее — стрелы огненные, великие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее. Ты это знаешь?

— Знаю. Ты и меня любишь так?

— Что тебе до моей любви? Зачем спрашиваешь? Обмануть хочешь?

— Нет. Если б и хотела, не могла бы: мы друг о друге знаем все.

— Все ли? Конца души не найдешь, пройдя весь путь, — так глубока.

— Конец души — любовь: кто любит, знает все… Мучаешься очень?

— А ты меня очень жалеешь? Знак плохой: женщины, кого жалеют, не любят.

Помолчал и потом заговорил, не глядя на нее, изменившимся голосом:

— Я о тебе и другой сон видел, нехороший. Только не знаю, сон ли. Может быть, ты знаешь, что это было, сон или не сон?

Она опустила глаза, чувствуя на себе его взгляд: точно пауки забегали по ее голому телу; стыдно было и страшно, как тогда, во сне.

— Нет, Дио, я тебя не люблю. Чтобы любить женщину, надо ее чуть-чуть презирать. Я мог бы тебя любить, сонную, мертвую, — вот как тогда, во сне. Ты тогда говорила: «Сладко быть слабой, сладко быть только женщиной!» А ведь этого ты наяву не скажешь? Зачем же лжешь? Все-таки — женщина: от одежды моль, а от женщины лукавство женское. Если бы ты сказала тогда «уйди», я ушел бы. И теперь уйду — только скажи…

Она положила ему руки на плечи и сказала тихо, просто:

— Слушай, брат мой, из-за меня уже погибло трое; я не хочу, чтобы и ты погиб…

— Не из-за тебя, не бойся: я и до тебя его ненавидел.