– Чего молчишь? Или не узнаешь? Могу напомнить…

Телохранители, остановившись поодаль, внимательно оглядывают проходящих мимо больных и врачей. Служба у них такая – всегда начеку. Толстяк стоит рядом с Фаридом, облокотившись одной рукой на стену.

– Узнал… Здравствуй…

– Молодец, что не забываешь… Кстати, дело к тебе…

Заговорил на непонятном языке, видимо, азербайджанском. Фарид ответил. Спокойная поначалу беседа постепенно накалилась, но собеседники не кричали – говорили напряженным полушепотом, жестикулируя и горячась.

На прощание толстяк бросил короткую фразу на русском языке. Нечто вроде: помни, не сделаешь – пожалеешь!

Троица в прежнем порядке проследовала к лифту. В открывшуюся кабину первым вошел охранник. Второй прикрывал босса сзади. Потом вошли и они.

В коридоре, кажется, посвежело, стало легче дышать. Но отступившая было боль, снова вцепилась в бедро.

Фарид уже не мурлычет, улыбки на лице – как не бывало, голова опущена на грудь.

– Что случилось?

– Ничего, батя… Вот повстречал старого знакомого… С матерью плохо, совсем плохо…

Сразу видно – врет. Разговор шел не о матери, о чем то другом, более опасном для парня. В голове у меня застряла многозначительная фраза толстяка: «Не узнаешь? Могу напомнить…»

Что напомнить? Когда они с Фаридом виделись раньше? Может быть, на зоне?… «Не сделаешь – пожалеешь…» Что должен сделать Фарид?

Сейчас расспрашивать не стоит – парень слишком взволнован, он ни за что не отступит от выдумки о болезни матери.

Оставляю Фарида ожидать Гену, а сам медленно плетусь по коридору… Медленно – не то слово, тащусь улиткой, волоча за собой боль и отчаянье. На приветствия встречных больных, с которыми успел познакомиться, не отвечаю. Они понимают – человек после перевязки не в себе. Соболезнующе кивая, проходят мимо.

14

У входа в ординаторскую – начальник отделения, плотный мужик в очках. Как и у лечащего врача, лицо покрыто веснушками. Только у Вадима Васильевича веснушки сбежались к носу, оставив щеки «незасеянными», а у Федора Ивановича даже уши в крапинках.

Неужели медицинский персонал отделения подбирался по принципу «веснушчатости»?

Рядом с начальником отделения – Генина супруга. Используя время, пока мужа распинают на перевязке, спокойно беседует, улыбается. Скорей всего, речь идёт о состоянии здоровья Гены.

Придраться не к чему – обычная забота о болящем супруге.

За один бросок преодолеть расстояние от перевязочной до палаты сил явно недостаточно. Пришлось сделать вынужденный «привал» на кушетке. В коридоре их две: одна – возле перевязочной, вторая – у ординаторской. Поставлены они для таких бедолаг, как я.

Сижу, поглаживаю больное место, будто ребенка, прикорнувшего на коленях. Машинально вслушиваюсь в неторопливую беседу. В уши так и крадутся округлые, неторопливые фразы врача и заискивающие, убеждающие – женщины.

– Через пяток дней выпишем вашего мужа. Больница ему уже не нужна: улучшения не ожидается, ухудшение маловероятно. Если вдруг понадобится наша помощь – звоните. И поверьте моему опыту, Гене дома будет намного лучше. Здесь, в больничных условиях, слишком велики психологические нагрузки…

Убедительно говорит Федор Иванович, знает свое дело. Действительно, дома – значительно лучше. Ощущал это на собственной шкуре. Если бы не обманный ход Кольки Гошева, никому не удалось бы заманить меня в стонущую на все лады палату.

Дама, видимо, думает по другому. Таинственно склоняется к начальнику отделения, будто готовится поведать тому некую важнейшую тайну…

Кажется, я знаю ее содержание.