Ко мне тоже никто не пришел. Наташе вход в больницу строго заказан. Гошев появиться не может. Его трансформация в невропатолога, потом терапевта в перспективе – в «племянника» равнозначна окончательному провалу. Если он уже не произошел с подачи Нефедовой…

Белой птицей радостно влетает Мариам. При виде пустой койки Фарида недоуменно оглядывается. Где же парень? Почему его нет ни на месте, ни в коридоре?

Разминулись бедные влюбленные…

– Чего оглядываешься? – фырчит Алексей Федорович, нагло держа на виду горящую сигарету. Дескать, ничего со мной не сделаешь, поскольку – суббота, посетителей постесняешься. – Ищет тебя Фаридка, ног язвенных под собой не чует. Небось, побежал к воротам, оглашенный… Ну, что за народ пошел, скажи на милость…

– Точно, – отрывается от беседы с матерью разнеженный Петро. – Все – майна да майна…

– Фариду нельзя много ходить, – пытается объяснить свое беспокойство девушка. – Ноги у него больные…

– А у меня, что, здоровые? – откидывает одеяло куряка. – Почему то никто обо мне не заботится… Вишь, сынок, какое у нас в больнице равноправие? Аж тошнит! Одному – бублик, другому – дырка от бублика… Кто это сказал? – Ничем не заполненная пауза. – Бревно ты неошкуренное, сынок. Маяковский выразился. Кормил поил дурака, а он ни внука сделать, ни поэзию запомнить…

В палату заглядывает Фарид. При виде девушки на его губах расцветает радостная улыбка.

– Вот ты где! Как же мимо меня проскользнула? Я спускался в вестибюль, всех спрашивал…

– Над твоей головой пролетела, – тоже смеется Мариам, – возьми передачу… подарок…

Фарид принимает из рук девушки аккуратно перевязанный розовой ленточкой пакет, жмурится от удовольствия. Не стесняясь окружающих, обнимает медсестру. Не страстно, не крепко – бережно. Словно она не человек, а распустившаяся роза, которая при грубом обращении потеряет свои лепестки.

Мариам смеется, вырывается из объятий парня, часто часто колотит кулачками по его широкой груди.

– Как тебе не стыдно… Люди смотрят… Отпусти, слышишь? Немедленно отпусти!

– Зачем стесняться, да? – не выпускает ее Фарид. – Зачем притворяться? Они все знают, я рассказал…

– Отпусти!

Это уже не игра – Мариам всерьез рассердилась. Растерявшийся парень выпускает ее из объятий.

– Что рассказал? – подбоченясь, спрашивает она. – Говори – что?

В вопросе звучит обида и недовольство. Дескать, знаем мы вас, мужиков, все друг другу выкладываете, бесстыжие, и то, что было, и то, чего не было. А ты потом – красней, оправдывайся.

Я понимаю Мариам. Во все времена любовь касается только двоих, вход остальным запрещен. Во всяком случае, противопоказан. Даже в молодости возмущался трепачами, слюняво повествующими о своих победах над женщинами. Теперь, на склоне лет, – тем более.

– Как, что рассказал? – удивляется Фарид нелепому, по его мнению, вопросу и, не выдержав серьезного тона, хохочет, закинув назад кудрявую голову. – Поженимся, сказал, пацанят заведем… Разве неправда, а? Зачем стесняешься, почему краснеешь? Любим друг друга, разве стыдно?… Лучше признайся, – понижает голос парень, не совсем, а так, чтобы мы слышали каждое слово. – Может, уже первый пацаненок зашевелился, а? Признайся, пожалуйста, порадуй…

Лицо Мариам не просто краснеет – багровеет. Даже шея, выглядывающая из под воротничка блузки, покрывается пятнами. Она смущенно улыбается, и я вижу в этой улыбке радость и счастье. Еще бы – она любит и любима!

– Отстань! Как тебе не стыдно…

– Не отстану! – уже в полный голос восклицает Фарид.