— Может быть, и так, — с грустным вздохом сказал Бадяга, а потом, наклоняясь с коня в сторону Владигора, тихо проговорил: — Тебе бы, княже, того… подале от ратных дел держаться надобно.

— Это с какой же стати? — с негодованием вскинулся Владигор. — Или я уже ни на что не пригоден стал? Хлипок да вял?

— Нет, княже, нет! — с досадой поморщился Бадяга. — Просто, сам видишь, Крас маленько сильнее тебя — что хочет, то с тобой и чинит. А ну как совсем тебя того… жизни захочет лишить? Где ж мы потом нового Владигора сыщем? Опять получится так, когда ты, прости, уродом стал. Что приключилось с Ладором? Забыл? Ведь заняли его борейцы! А ежели будет князь у нас Владигор, то хоть за тремя железными дверьми сидеть станет, народ все равно будет помнить об этом, знать, что без правителя надежного синегорский народ не остался. Ну вот, хошь соглашайся со мной, хошь нет…

Владигор ответил резко:

— Нет, не соглашусь с тобой! Ладору сейчас князь на стенах нужен, а не за тремя железными дверьми.

И князь погнал коня к тому месту городской стены, которое долбилось сейчас борейскими пороками. Но на душе у него не было покоя. Пугал его Крас своей властью над ним, и противостоять этой власти Владигор пока не мог.

9. Журавль с большим железным носом

Снова появившись на стене, Владигор увидел, что забороло почти снесено на протяжении примерно в пятьдесят шагов. Большой же порок все бил и бил в стену как раз там, где она лишилась заборола. Владигор понял, что защитить крепость в этом месте будет очень трудно: борейцы сделают пролом, а сверху на них и камня сбросить невозможно, и смолы кипящей не вылить, и из лука не выстрелить, потому что как же воину на стене без прикрытия стоять?

Те из синегорцев, кто прятался сейчас за остатками заборола, еще не порушенными камнями и кольями, продолжали пускать в борейцев стрелы с горящей паклей, но по-прежнему безо всякого успеха. Князя завидев, встретили они его с какой-то чуть приметной укоризной в глазах. Воины видели, как Владигор с дружиной собрался атаковать пороки, но вдруг отчего-то замешкались синегорские всадники, смешались, остановили бег коней, а потом и вовсе повернули. Вспомнилась и недавняя атака санной крепостицы, в тот раз кони тоже внезапно и неизвестно почему остановились. Нехорошие мысли закрались в умы воинов, безоговорочно веривших прежде в силу Владигора, в его могучий дар побеждать.

Провожаемый мрачными взглядами, Владигор, нахмурясь, прошел по стене, увернулся от ловко пущенного из малого порока заостренного кола, посмотрел вниз — бревна городницы были исполосованы широкими и глубокими трещинами. Еще полдня работы порока могли сделать пролом в стене. Владигору стало страшно. Не за себя — за Ладор, за Синегорье. В воображении вспыхнули яркие картины бесчинств борейцев на улицах его столицы, льющаяся рекою кровь…

«Нет, не бывать такому, не бывать!» — упрямо проговорил про себя Владигор, хоть и не знал, что он будет делать, и тут из состояния задумчивости его вывел голос. Вкрадчивый и тихий, но упрямый, этот голос раздался почти возле самого уха Владигора:

— Князь-батюшка, послушай меня!

Владигор обернулся — тот самый гонец Грунлафа, что известил его о приближающемся к границам Синегорья войске борейцев, смотрел на него своими быстрыми, как у хорька, глазами снизу вверх — слишком уж мал ростом был гонец, одетый сейчас в кольчугу, со шлемом на голове и с луком в руке.

— Муха, если не запамятовал? — улыбнулся невольно князь.

— Он самый, Муха! — довольно закивал бывший гонец.