Отдав воинам приказ неустанно обстреливать пороки зажигательными стрелами, Владигор сбежал вниз. Там его уже ждали дружинники, и каждый в левой руке держал чадящий факел. На той же руке — щит, чтобы от стрел прикрыться.

Легко вскакивая в седло, принимая от воина горящий факел, крикнул:

— Не спалим этих чудовищ деревянных — завтра же борейцы в Ладор прорвутся, жестокую резню учинят! Нужно спалить!

На рысях выехали из ворот крепости, потом пустили коней в галоп, чтобы налет на борейское гнездо был сильным, неудержимым. Так и неслись с полыхающими факелами, пламя которых от быстрой езды, да еще против ветра, растягивалось оранжевыми длинными полосами с черной каймой по краям.

Топот двухсот копыт не мог быть не услышанным, но Владигор не боялся отпора горстки борейцев, спрятавшихся за щитами и способных противостоять атаке лишь стрелами десяти-пятнадцати луков. Однако ни одной стрелы не было выпущено из-за укрытия навстречу катившейся к порокам лавине синегорцев, и в каждом дружиннике сейчас жило сладостно-волнующее предвкушение схватки с неприятелем и, возможно, победы, столь нужной сейчас для того, чтобы Ладор остался неприступным.

Но иное чувство испытывал Владигор по мере приближения к порокам. Какая-то странная, необъяснимая вялость и слабость начинала охватывать все его тело. Он даже стал покачиваться в седле, готовый вот-вот упасть с коня. Вскоре уронил факел, потом и поводья. Коню тоже, видно, передалось состояние всадника. Его ноги замедлили бег, стали заплетаться, спотыкаться. Конь мотал головой, не понимая, чего хочет от него хозяин, опустивший поводья. Дружинники заметили, что с Владигором происходит что-то неладное. Бадяга замедлил движение своего коня, подъехал к Владигору, внимательно заглядывая в его побледневшее лицо, поддержал князя за плечо:

— Что, княже? Мутит, что ли?

— Сам не пойму, — еле шевеля губами, заговорил Владигор, — будто пелена какая-то перед глазами. Тебя почти не вижу…

Кое-кто из дружинников, тоже державшихся в седлах как-то необычно, услышав ответ Владигора, подхватил:

— И меня замутило! В глазах мерцание пошло! Почти что ничего не видно!

— И на меня морока какая-то накатила — худо!

— И на меня тоже!

— И на меня! — слышались отовсюду голоса. Дружинники, еще совсем недавно такие сильные, бесстрашные, теперь выглядели беспомощными, встряхивали головами, протирали глаза, и Владигор, вдруг отчетливо поняв, что стало причиной неведомо откуда взявшейся напасти, скрутившей почти всех воинов и его самого, скомандовал:

— Поворачиваем! В город!

Но только стали они удаляться от борейских пороков, как тут же исчезла застилавшая глаза пелена и тела их покинула слабость. В седлах вновь сидели готовые сражаться с врагом воины, и Бадяга даже предложил Владигору:

— Может, вернемся? Вроде все опять крепко на конях сидят. Меня же морока ваша и вовсе не задела.

Владигор печально улыбнулся:

— А это потому, наверное, что ты, Бадяга, дурнее всех, — но, заметив, что дружинник обиженно скривил губы, добавил: — Обиды на меня не держи, Бадяжка. Спознал я теперь до самого конца, кто коней останавливал наших, кто сейчас головы морочил наши и кто пороки эти, будь они неладны, борейцам сделать предложил.

— Кто же? Неужто Крас?

— Он самый, — кивнул Владигор и с горечью в голосе прибавил: — Трудно нам будет удержать Ладор, коль у борейцев такой помощник. Только не пойму: за что он так сильно их полюбил? Лишь потому вредит мне, что я Белуна ученик и добро да справедливость в жизни выше всего ценю?

— Может быть, и так, — с грустным вздохом сказал Бадяга, а потом, наклоняясь с коня в сторону Владигора, тихо проговорил: — Тебе бы, княже, того… подале от ратных дел держаться надобно.