|
Выгоднее было оставаться клубом. Поэтому лишь завзятые театралы и самые рьяные критики давали себе труд ехать за тридевять земель, чтобы сидя на жесткой скамье в течение двух-трех часов смотреть неизвестные пьесы никому неизвестных авторов. Спектакли Галереи не имели ничего общего с успехом корифеев Уэст-Энда, но клуб страшно гордился своим эстетским репертуаром и неординарностью. До сих пор это было довольно легко, так как Галерея пользовалась стипендией Национального Совета Искусств, которая, правда, выписана была только на год вперед, и благосклонностью фонда любителей драматургии. Этих средств осталось уже совсем мало. Иначе говоря, существовала Галерея только за счет частных добровольных пожертвований. Так и перемогались — от одной экспериментальной постановки до другой. Поэтому нужда в средствах была постоянной. Клубу отчаянно требовалась добротная, интересная пьеса, которая привлекла бы внимание прессы, заполнила бы зал и спасла бы финансы.
Карла, впрочем, как и вся труппа, была разочарована встречей с Джосайей Фрименом. Его уговорили приехать на репетицию для знакомства с коллективом, что он и сделал без особого энтузиазма. Обсуждать что-либо, давать советы и пожелания и уж, не дай бог, менять текст он наотрез отказался. Фримен, мужчина средних лет, осанистый, в очках, похоже, совершенно не умел общаться с людьми. После первой и единственной встречи с актерами и режиссером он, казалось, вообще потерял интерес к своей пьесе. Успех, провал, скандал, фурор — как всегда ему было безразлично. Оставалось только удивляться, что такой вялый и равнодушный субъект сочиняет пьесы, полные искренности, страсти и эмоций. Питер Меткалф, правда, был убежден, что факт самоустранения Фримена только благо для постановки. Он считал, что авторы мешают и досаждают режиссеру своими придирками, нытьем и претензиями. Лучше бы они все были отшельниками, как Джосайя Фримен, а еще лучше — покойниками, как Уильям Шекспир. К слову сказать, Меткалф давно подумывал о постановке «Макбета» в современной стилистике, на современном, например, латиноамериканском материале. Карла обратилась к родным с особой просьбой не присутствовать на премьере. Для девочек эта пьеса явно неподходящая, маму покоробят морально-этические принципы персонажей, а Ремо и Габи Карла не готова была видеть в зале, пока у нее не уляжется «премьерная трясучка». Потом — ради Бога. К счастью, билеты шли хорошо. Питер поднял все свои связи, всеми возможными способами подстегнул интерес к «Анне Прайс», и в результате на удивление много критиков и журналистов изъявили желание присутствовать на премьере. Тревога и дурные предчувствия обуяли Карлу, вплоть до того, что она начала страдать физически. Она не могла спать, не могла есть, ее постоянно мутило. Волей-неволей вспомнилась та злополучная ночь, когда Джек откачивал ее в ванной. Ничего не помогало, даже йога. Но по опыту Карла знала, что после премьеры, даже если будет провал, она придет в себя и снова станет человеком. В момент, когда вспыхнули огни рампы и зал замер в ожидании, Карла была почти невменяема. Но профессионал всегда остается профессионалом. Прозвучала первая реплика и все исчезло: женщина по имени Карла Де Лука, зрители, кулисы. Ничего этого не было в жизни Анны Прайс, которая царила теперь на сцене, сама о том не подозревая. Антракт после первого действия прошел для Карлы как в тумане. Машинально глотая чай, она оставалась в другом мире. Ни с кем не говоря, она заперлась в гримерной, чтобы ничего не слышать — ни вздохов огорчения, ни криков восторга. Ей не было дела до реакции коллег, зрителей, журналистов. Спектакль продолжался. И только потом, после оваций и восторженных воплей, после объятий и поздравлений она смогла снова влезть в собственную шкуру. И только тогда она узнала, что в театральном мире произошла сенсация.
— Ты видела газеты? — рано утром кричала в трубку Габи. |
