– «Вот так и получилось, что Норка Билли отправился спать, оставшись без обеда. Но он усвоил три вещи, Норка Билли, и никогда о них не забывал: что ум часто лучше умения; что потешаться над другими не просто плохо, но и очень глупо; и что нет на свете ничего глупее, чем терять самообладание».

Линор смотрела, как пар, вырывающийся из увлажнителя Конкармины, желтеет на свету стеклянной стены. Пар навел ее на мысли о другой комнате.

– Что же нам делать, Бабуля Ко?

Конкармина мило улыбнулась и стала щипать бумажную кожу на тыльной стороне ладоней. Линор смотрела, как она вертит головой взад-вперед, глядя на потолок, радостно.

10 сентября

Ну, начнем же. Голени. Осанка. Аромат. Звуки среди полей света.

Раз. Голени. Обсудим же упорную привычку солнца отражаться от голеней Минди Металман. Потом и сами голени. Эротическая поверхность, ни матовая, ни твердая. Матовая равна отсутствию отражения; твердая равна вульгарному, блестящему отсверку.

Нет, отражение от мягкой, гладкой – совершенно выбритой гладкой – совершенно чистой пригородной кожи. Отблеск на передней части голени, когда эти самые голени демонстрируют свои изгибы на шезлонгах, или стригут воздух над сабо, что глухо ступают по тротуару… или да продолжай свешиваются с края бассейна загородного клуба, вдавившись в стенку, так что голенная плоть сзади вспучивается и отражает два световых овала.

Я тащу нового красноглазого Вэнса Кипуча из бассейна, мы вступаем в переговоры по поводу корн-дога , а вот Минди Металман, в шезлонге, потягивает через трубочку что-то холодное, и вот свет скарсдейлского солнца, отражающийся от ее гладких голеней, и меня уносит прочь, пока Вэнс съеживается на полу.

С тяжелым галстуком я восстаю из струй над кроваткой младенца Вэнса и вижу Минди Металман, и да может быть, пару-тройку случайных соседских детей рядом, для декорации, и она танцует танец Цирцеи около дождевателя Рекса Металмана. И да вот он свет, отражающийся от ее ног сквозь воду, и свет лучится и разбивает туман дождевателя на цвета, и туман со светом оседают на мокрой траве, и свет остается и преображает воздух вокруг; я наблюдаю этот свет и много позже, когда, прихлебывая что-то в окне своей берлоги, вижу Рекса на коленях на утоптанном, задождеванном, отуманенном газоне: он подравнивает каждую драгоценную былинку лезвиями ножниц. И на послеполуденном ветерке мои хаотические былинки сочувственно вибрируют.

Из окна моей берлоги, здесь, видна Минди Металман, в ее окне, она сидит на столе с ногами, голени целомудренно изогнуты над подоконником в открытом окне, и бреется на солнце. Она видит меня через забор и смеется. На свежем воздухе что угодно хорошо, не правда ли? И здесь лезвие скользит вниз, слишком, слишком медленно, чтобы я принял его всерьез, для меня весь процесс – ритуал совсем другого рода, но, в любом случае, каждую пенную борозду на изогнутом поле подменяет ширящееся гладковыбритое золото, сияющее на свету.

Голени, свет, ноги, свет, все хорошо, я знаю ответ.

Два. Осанка. Приглашен Рексом Металманом на котильон  его дочери, Мелинды Сьюзен Металман. (Настоящий котильон? Почему я ничего не помню?) Приглашен Рексом Металманом на некое торжество в честь Обряда Взросления его дочери.

Суть означенного торжества: ряд за рядом, группа за группой – целые государства усталых, нервных, сутулых девочек в неуместно пышных розовых нарядах. Тоненькие, головки выпячены, ручки на подружкиных плечиках, губки шевелятся только в подружкиных ушках. Я чуть кошусь на третью и четвертую не помню, как зовут, и оказываюсь в позвякивающем, заиндевевшем болоте, в хладном пруду засахаренных фламинго, заснеженных цветочков, постепенно твердеющих под переменчивым хрустальным солнышком.