|
За белой занавеской – тени. А также звуки… как аромат, еле слышные, но пронзающие… страсти, коей предавались, а не персоны, коей отдавались. И я, встав на четвереньки на столе посреди бумаг, осколков и противоаллергических капсул, выглянул и увидел на дорожке у дома Металманов странный бордовый «мустанг» с огромными задними колесами, и занавеска танцевала с тенью, и над машиной и домом медленно, жидко пульсировал алый огонек антенны-башни, вторя спазмам моего одурманенного сердца и становясь моей же падающей звездой. И вот звуки Минди Металман, в другом мире, мире жидких пульсаций; и мысль о ком-то мне неизвестном, кто делит этот мир с ней, мысль о том, что некий реальный человек с большими задними колесами с ней, сейчас, все это погнало меня со стола в ванную: вскарабкаться на корзину с бельем, смахнуть горячих насекомых, слушать лампочку. Ибо моя сухая, вялая, забитая пыльцой голова решила: если нам удастся поймать здесь нечто подобное, мы с насекомыми сможем сбросить туфли и выпить пива.
Я сказал ей, нет я не пойду с тобой ни на какое шоу детского гимнастического питания. И когда она спрашивает почему, я говорю, спроси Ланга. Я говорю ради бога, утром можешь не приходить. Сходи погуляй. Будь трехмерной. Распишись на заднице. И она говорит я поеду почитаю немного бабушке. И я говорю давай, спроси истинного юного Ланга, с кем пойти в Эривью, он в соседней комнате. И она стоит там в своих кедах и говорит, не дави на меня. Дорогая дорогая дорогая, расскажи мне о развороте говорю я. Как бы, того-этого, вернуть ее всю, в мою сеть, заново. В кабинке. Холл огласится, воссияет. Я купил мятных леденцов. Линор что такое чувствовать что либо убьешь либо умрешь. Неужели мы становимся насекомыми, в поле света, и либо ты его только желаешь, либо гасишь? Между вчера и мной лежит такое вот поле. От леденцов холодно, когда я всасываю воздух. Всос воздуха равен вздоху. Ужин, с Минди Металман? О да о нет.
Раз, Два, Три, Четыре: полная белиберда, говорит его Линор.
– Я знаю то, что знаю, ну и всё. – Что значит «я знаю то, что знаю»? – Я знаю всю историю. – Ну, если я не знаю историю, я, понятно, не знаю, знаешь ли историю ты. – Историю Энди. – Что, в смысле, его историческую историю, историю его жизни или чем он тут занимался, или что? – Ты такая смешная. – Почему я смешная? – Материал не тот же самый, между прочим. – Похожий. Цвет тот же. – Но текстура другая. Мне нужна текстура тонкого хлопка, такая блеклость и квелость, такое качество, будто он вот-вот расползется. – Ну, может, вам… тебе следует знать, что этому конкретному платью типа десять лет, поэтому оно тонкое. Не знаю, чего ты так зациклилась на этом платье. – Я бы его у тебя купила, но, раз уж оно тебе в обтяжку, на меня оно просто не налезет. – Кто сказал, что я его продам? – Значит, нам нужен этот цвет, но материал потоньше, более хлопковый. – Оно в любом случае Линорино. Я не могу продать Линорино платье. Я должна его у нее купить, что, наверное, так и так сделаю, учитывая Ника, но продать тогда точно не продам. Понимаешь? – Расслабься. На меня оно так и так не налезет. – … – Я обедаю в кафетерии в каком-то универмаге Маврадяна, Кливленд, штат Огайо. Алан с Маффином умрут от зависти. – Это реально обалденный универмаг. Не надо его недооценивать. – Ассортимент тканей здесь даже не так себе. – Я скажу тебе названия других магазинов, но пойти туда с тобой, думаю, не смогу. |
