Интерес фанатов рынка питания к шоу, которое развернется в центре Кливленда, усугубляется тем, что, как мы уже отметили в «УКЗ» на прошлой неделе, исполин генной инженерии Норман Бомбардини совершает яростные и очевидно успешные набеги на…

(продолжение на стр. 55)

– …То есть, и я повторю то, что слушал годами и, подозреваю, ты сама выслушиваешь снова и снова: значение чего-то – не более и не менее, чем функция чего-то. Эт цетера эт цетера эт цетера. Она проделывала с тобой эту штуку с метелкой? Нет? Что она использует теперь? Нет. Со мной – мне было лет восемь или двенадцать, кто ж вспомнит, – она усадит меня на кухне, возьмет соломенную метлу, яростно метет пол и спрашивает, какая часть метлы первичнее, фундаментальнее, по-моему, прутья или черенок. Прутья или черенок. И я ыкаю и экаю, и она метет все разъяреннее, и я нервничаю, и наконец говорю, что, наверное, прутья, с грехом пополам можно мести и без черенка, просто держась за прутья, а вот черенком подметать нельзя, тут она хватает меня, сдергивает со стула и орет в ухо что-то типа: «Ага, это потому, что ты хочешь мести метлой, да? Это потому, что у тебя метла – для этого, да?» Эт цетера. И что если метла у нас, чтоб разбивать окна, тогда, понятно, фундаментальной сутью метлы будет черенок, и она доказывала это на кухонном окне, и собиралась толпа прислуги; однако если метла у нас, чтобы подметать, к примеру, осколки стекла, шух-шух, тогда суть вещи – прутья. Нет? А что у нее теперь? Карандаши? Неважно. Значение как фундаментальность. Фундаментальность как полезность. Значение как полезность. Значение как полезность. Прости? Ты спрашиваешь меня, почему? Линор, прошу тебя. О чем ты вообще говоришь все это время – «почему»? Она чувствует, что бесполезна. Она чувствует, чувствовала, что у нее не стало функции, там, в доме престарелых. Подожди, я до этого дойду. Бесполезность – вот ключ. Ну, да, Линор, ясно, должна была там оказаться, сестринский уход, тридцать семь градусов, и она не была счастлива в доме, как она сказала, если помнишь, мол, этот дом сочится памятью о былых способностях. Нет, выбора не было, вот мы и купили заведение в Шейкер-Хайтс, хотя инвестиция это убыточная. Если это не любовь, что такое любовь? Но когда веришь, что значение есть полезность, ощутить себя бесполезной – это, ну. Она сказала мне, что несчастлива. Пришла ко мне и сказала. Тебе ничего не говорила? Я нахожу пробел странным. Теперь припомни хорошенько, я говорю об отделении, где живет моя мать, для тех, у кого Альцгеймер. Бабулю Линор это тревожило страшно. И как Блюмфилд заметил, что тамошние пациенты не могут вспомнить названия вещей: телевизор, вода, дверь… и под влиянием Бабули Линор идентифицировали вещи с их функцией? Позолоченные буквы, маленький толковый словарик, с Лоренсом Уэлком на обложке? Дверь была «то, через что мы идем из комнаты в комнату»? Вода – «то, что мы пьем, бесцветное»? Телевизор – «то, по чему мы смотрим Лоуренса Уэлка»… Лоуренс Уэлк – примитивен, неопределяем даже на местных каналах, ноль проблем с Лоуренсом Уэлком. И как мать и все остальные кое-как перевыучили нужные им слова, через функцию, через то, для чего служат именуемые вещи? И как потом Бабуля Линор заметила, что единственная часть заведения, к которой этот метод неприложим, – сами пациенты, потому что у них нет функции, нет полезности, они вообще ни для чего не служат? Нет? Она сказала мне, что от этого на стенку лезла. Они были абсолютно бесполезны. Что? Нет, вытяжка берется из шишковидных желез крупного рогатого скота. Мы используем животные железы. Использовали бы, кабы могли. Нет, подожди, пожалуйста. В общем, Бабуля Линор осознала потерю идентичности без функции. Сказала мне, что хочет быть полезной. Как и Гретхен Иньгст, разумеется, и этот мистер Этвос, и вся тамошняя псевдовитгенштейновская мафия.