– Нет.

– Ну вот так, а она в шарфе, сжалась в тени, щекой прижимается к грязной, покрытой граффити стенке вагона, вцепилась в старинный термос, наполовину торчащий из кармана пальто, и, в общем, выглядит практически как одна из тех озабоченных персон, с которыми лучше не связываться, недостатка каковых персон Нью-Йорк, скажем прямо, не ведает.

– Да что ты говоришь.

– И вот, кроме всего прочего, поскольку толстая женщина с космами и термосом видела, как мужчина сообщает другим трем женщинам, что он их любит, и делает заявки на близость, краем глаза, и жмется к стенке вагона в тени, и когда она понимает, что мужчина на нее просто взглянул, не более, у нее, очевидно, едет крыша, ее все это сильно тревожит, и она бросается к двери вагона, бросается так быстро, как может, то есть не очень быстро, потому что теперь становится ясно, что у нее одна нога примерно вполовину короче другой, и все-таки она бросается, и вагон как раз выезжает на станцию, и дверь открывается, и женщина пулей вылетает на платформу, и в чрезмерной спешке роняет старый термос, который сжимала в руке, и тот катится по платформе и в конце концов глухо ударяется о ногу мужчины, и тот его поднимает, и это всего лишь старый черный металлический термос, но на дне есть кусок изоленты, и там мелким милым почерком написаны имя и адрес, которые, предполагаем мы с мужчиной, относятся к женщине, в Бруклине, и вот мужчина решает вернуть женщине ее термос, поскольку, вероятно, если бы не он и его психологически несообразное поведение, она бы его вообще не уронила. Кроме того, кабинет любовного терапевта тоже в Бруклине.

И вот мужчина добирается до кабинета любовного терапевта, и вообще-то в обычных условиях никто его так просто до любовного терапевта не допустил бы, потому что она, очевидно, и правда великий и уважаемый любовный терапевт, и необычайно занята, и ее график расписан на месяцы вперед, но, как выясняется, секретаршей у любовного терапевта – неистово вожделенная женщина, и мужчина немедленно и непроизвольно влюбляется в нее до беспамятства, и начинает непроизвольно читать ей любовную лирику, пока не отключается, не падает в обморок от интенсивности любви, причем падает на ковер на полу, и секретарша вбегает в кабинет и рассказывает любовному терапевту, что́ же произошло, что это определенно чувак, которого нужно принять вот буквально сразу, там же, на ковре, и вот любовный терапевт пропускает обед, на который она как раз собиралась пойти, и они поднимают мужчину с ковра в приемной, перетаскивают в кабинет, отпаивают холодной водой, и любовный терапевт сразу же его принимает.

И выясняется, что любовный терапевт столь велика, среди прочего, потому, что обычно раскусывает чью-то любовную проблему до кости за один прием и не водит пациента за нос месяц за дорогущим месяцем смутными посулами прорыва, каковой подход мы оба, я полагаю, более чем способны оценить, и любовный терапевт раскусывает проблему мужчины до кости и говорит ему, что, как ни удивительно, дело не в слишком мощном психологическом любовном механизме, а в том, что кое-какие его важные свойства на деле слишком слабы, ведь настоящая любовь велика в том числе способностью различать и решать, кого и на базе каких критериев любить, а мужчина этой способности очевидно лишен – как мы видим, мужчина воспылал глубоким и изощренным чувством к секретарше, даже не будучи с ней знакомым, и уже сказал «я вас люблю» любовному терапевту, ей самой, где-то десять раз, машинально. Что мужчине нужно, говорит любовный терапевт, так это усилить любовно-различительный механизм, пребывая в женской среде и стараясь ни в кого не влюбиться. А поскольку сперва мужчине будет, конечно, трудно, любовный терапевт предлагает ему начать с поисков женщины, настолько абсолютно и совершенно невожделенной, как внешне, так и внутренне, что будет не слишком сложно удержаться от любви к ней сразу же, ну а потом следует бывать рядом с ней столько, сколько возможно, чтобы усилить механизм, позволяющий мужчинам бывать рядом с женщинами, необязательно в них влюбляясь.