– …

– О боже.

– …Ключи от машины…

– …

– Одну на дорожку, и ищи-свищи ветра в пустыне.

– Ты ничтожество.

– У нас опять льда нет? Зашибись конем. Ешь ты его, что ли? Ходишь и берешь лед отсюда, когда я его сделал? Если да, просто скажи да.

– Уходи, раз собрался уходить.

– Только схожу поссу, если позволишь. На дорожку.

– Подожди. Я думаю, ты не должен уходить.

– Скажи «пожалуйста».

– Пожалуйста.

– Ах, извини. Я тебя обманул.

– Ты пьян.

– …

– И куда ты собрался?

– Думаю, сначала домой.

– Помчишь аж до Техаса? Сейчас?

– Нет, дура ты стоеросовая. Я сказал, что собрался домой, нах. Домой.

– Я тебя люблю.

– Тогда ты жалкий запутавшийся экземпляр.

– И ты любишь меня.

– Ты изумительная женщина, если тебя устроит такая новость дня. Ты изумляешь меня, Мелинда Сью. Я бы снял перед тобой шляпу, только, кажись, забыл ее у соседки. И вот что: тебе надо или сигануть из окна, или надеть что-нить.

– …

– Не трать ресурс всуе.

Погожий денек, в очень раннем сентябре, все сухо, такое откровенное солнце, там, наверху, истекающее жаром, но по плоской кромке еще бежит полуденный холодок. Реактивный самолет стоит в обеденный перерыв на взлетной полосе 1 в аэропорту Кливленда – Хопкинс, носом на запад, лететь на восток, на боку нарисован красной тушью смеющийся младенец, вот парни в защитных наушниках, вот оранжевые пластиковые флажки, срываемые ветром с плоскости, стальные призмы убирают из-под шасси, воздух за двигателями горяч и плавит в себе бледные зеленые поля, двигатели шипят на суховее, как факелы, топливные блики. Парни тихо машут оранжевыми флажками. Солнце вспыхивает на скошенном лобовом стекле, за ним солнцезащитные очки и поднятые большие пальцы. На одном парне наушники не защитные, а «уокмена» , и он кружится вместе с флажком.

– У меня в ушах зловещий грохот.

– Это двигатель, он прямо за окном.

– Нет, двигатель – это пронзительный, щекочущий нервы, визгливый скулеж. Я говорю о зловещем грохоте.

– …

– Во время полета у меня будут ужасно болеть уши, я знаю. Из-за перемены давления мои уши испытают адскую боль.

– Рик, у меня в сумочке где-то полсотни жвачек. Я буду совать жвачку тебе в рот, ты будешь жевать, глотать слюну, и твои уши будут в порядке. Мы это уже обсуждали.

– Может, мне сразу взять кусочек, буду держать его в руке нераскрытым и наготове.

– Вот, бери.

– Спасибо тебе, Линор.

– Историю, пожалуйста.

– Историю? Здесь?

– Мне как раз захотелось историю. Может, история отвлечет тебя от твоих ушей.

– Мои уши, господи. Я уже почти надеялся забыть, благодаря жвачке в руке, и тут ты напоминаешь о моих ушах.

– Давай сведем припадки к минимуму, здесь, на людях, в самолете, пилот и стюардесса которого наверняка расскажут моему отцу обо всем, что мы говорим и делаем.

– Умеешь ты успокоить.

– Не надо припадков, пожалуйста.

– А историю надо.

– Пожалуйста.

– …

– Я знаю, у тебя есть истории. Я видела манильские конверты в твоем чемодане, когда укладывала вещи.

– Господи, они готовятся к взлету.