И вот теперь этот дурак Ванго сорвал с нее панцирь, и тот с жалким дребезжанием рухнул наземь.

Кротиха твердо решила разыскать Ванго и свести с ним счеты.

Для начала она запаслась теплыми пледами, вскарабкалась на маленькую колокольню кармелитской семинарии и стала ждать. Это был ее принцип — не покидать место происшествия. Она была уверена, что только так можно хоть что-то разузнать.

В течение первых трех дней ничего не произошло.

Воспоминание об убийстве мало-помалу стиралось в памяти живых.

Наступила четвертая ночь, и кто-то начал играть фокстроты на органе прямо под ней. Она не знала, что это был Раймундо Вебер, сторож-капуцин, который возобновил, после короткого траура, свои ночные концерты. Жизнь продолжалась.

На следующий день явилась полиция и опустошила комнату жертвы. Письменный стол со стулом, несколько ящиков книг и тетрадей — все это увезли в фургоне. Пятеро молодых послушников тщательно вымыли комнату и открыли окно, чтобы само воспоминание об отце Жане бесследно испарилось.

Кротиха начала было думать, что пришла слишком поздно, но тут наступила пятая ночь.

Поначалу эта ночь казалась вполне безмятежной. Во-первых, потому, что майский ветерок принес в город аромат цветущих вишен, и еще, может быть, потому, что на сей раз Вебер играл на своем органе более умиротворенную мелодию, чем обычно. В ней было всего четыре ноты, но они следовали одна за другой в волшебном порядке, менявшемся в каждой музыкальной фразе.

И вдруг Кротиха навострила уши.

Кто-то звонил в дверь семинарии.

А Вебер, всецело поглощенный своей музыкой, ничего не слышал.

При виде человека, топтавшегося на улице, Кротиха сразу поняла, что это необычный посетитель. В предыдущие дни сюда входили священники, монахини, епископ, семинаристы и жандармы. Но этот человек носил на голове фуражку, похожую на картуз Гавроша. Под мышкой он держал длинный черный футляр, а в другой руке — кожаную папку, с какими ходят студенты в Латинском квартале.

Кротиха внимательно разглядывала юношу. Если никто не откликнется на его звонки, он вполне может плюнуть и уйти, а это не входило в ее планы.

Она сползла вниз, к самому карнизу, и заглянула в окошечко часовни. Вебер, судя по всему, вошел в экстаз: его тщедушное тело, склоненное над инструментом, не двигалось, зато огромные кисти рук были распростерты, как крылья летучей мыши, а пальцы исступленно метались по клавиатуре. Прежние четыре ноты были забыты; теперь он не пропускал ни одной клавиши.

Кротиха размахнулась и забросила в окошко свой плед, наподобие невода. Он спланировал из-под потолка прямо на трубы органа, и тот издал хриплый вопль, напоминавший предсмертный рев слона. Тут-то монах и вышел из своего музыкального транса и услышал звонки. Он вскочил со скамьи и направился к двери, бормоча: «Иду, иду…»

Полы его халата волочились по каменным плитам двора.

Сквозь зарешеченное окошко входной двери он увидел незнакомого молодого человека.

— Вы заблудились, сын мой?

— Здравствуйте. Я живу при коллеже тут, рядом. Никак не могу попасть в дом: все двери уже заперты. Вы не могли бы впустить меня к себе, я переночевал бы где-нибудь в уголке.

— Где-нибудь в уголке… — повторил капуцин, покусывая губы.

Он побренчал ключами в кармане, явно не зная, как поступить.

— В обычное время я бы вам открыл…

Он боязливо оглянулся и прошептал:

— Но меня предупредили, что я должен быть осторожным, тут такое творится…

— Да я уйду пораньше утром, — сказал юноша; он говорил с русским акцентом.

— Верю вам, сын мой, но у меня приказ.

Молодой человек понурился.

— В обычное время… — снова начал Вебер.