— Да, вижу.

Она вдыхала пресноватый запах Боденского озера и букета пионов, стоявшего на столе между свечами. И вспоминала лодочную прогулку, которую много лет назад совершила на озере вместе с братом, как раз перед полетом на цеппелине. Это было здесь, рядом с отелем. Да, именно здесь. В то время она была маленькой девочкой, раздавленной смертью своих родителей, и уже четыре года находилась в тяжкой депрессии. Она перестала говорить. За четыре года — ни одного слова.

Но полет на дирижабле все изменил.

Она снова взглянула на гребцов, которые наверняка видели ярко освещенный ресторан на берегу.

— К чему ваш вопрос, герр Эккенер? Вы хотите покатать меня на лодке?

— В ней сидят ваши преданные рыцари.

Этель изумленно взглянула на Эккенера.

— Вам не удастся от них избавиться, — сказал он. — Мои ходят за мной по пятам уже год.

— А где же они, ваши?

— Один сидит там, в зале, у стойки бара. А второй в данный момент терзает наш слух своей игрой на аккордеоне.

Этель обернулась к музыканту, который не спускал с них глаз.

— Вот почему я и назначил вам свидание здесь, милая Этель. Я всегда выбираю самые людные места для встреч, чтобы меня не заподозрили в намерении что-то скрыть.

Бросив на нее взгляд, он добавил:

— Особенно когда я провожу вечер с такой дамой — вылитой английской шпионкой, какими их здесь представляют.

— Не английской, а шотландской.

— Вы правы. Шотландской. Как поживает ваш брат? Все еще летает?

— Да. У него теперь есть свой аэроплан.

— А как же вы?

— Он не разрешает мне водить его, — пожаловалась Этель.

Она говорила обиженно, словно семилетняя девочка, у которой отобрали игрушку.

— И вы это терпите?

Они заказали ужин. Вечер прошел очень весело. Они поговорили о механике, об облаках, о разнице между шотландской и немецкой капустой, а главное, о своих воспоминаниях — о том воздушном путешествии, которое совершили вместе, облетев на цеппелине вокруг земли.

Этель описала своих попутчиков с того рейса. Эккенер был поражен точностью ее воспоминаний о каждом эпизоде их полета. Она запомнила все до мелочей от кожаных подтяжек одного из пассажиров до ангара в японском городе Касумигаура, где они сделали остановку.

Этель ела за четверых. Она сияла красотой.

На ней было платье, в котором, видимо, её мать танцевала в послевоенной Америке чарльстон. В этом ритмичном танце откидывают назад то одну ногу, то другую так, чтобы пальцами руки можно было коснуться каблука.

Эккенер рассказал Этель о своей попытке добраться до Северного полюса. «Граф Цеппелин» смог совершить посадку в Ледовитом океане возле острова Гукера. Этель поежилась и со смехом потребовала рассказа о более жарких маршрутах.

Тогда он начал описывать ей пирамиды и Иерусалим.

Этель сбросила с ног туфли.

Окружающие перешептывались. Вероятно, они осуждали ее платье фасона двадцатых годов, давно вышедшее из моды, ее слишком звонкий смех. Но все — и женщины, и мужчины — не спускали с нее глаз.

Казалось, сам воздух вокруг них насыщен электричеством.

Хуго Эккенер развлекался вовсю.

Но у него не выходило из головы имя, которое ни он, ни она еще не произнесли. И это было доказательством того, что оба думали только о нем.

— Я тут вот о чем размышляла, — сказала Этель.

Хуго Эккенер поставил свой бокал. Наступила решающая минута.

— Вы помните того юношу, — продолжала она, — как же его звали… Ванго, кажется…

Эккенер улыбнулся.