– Тебе как обычно, Мики, мальчик?

– Ага. То есть да.

От табачного дыма и запаха ее духов у меня начинает першить в горле. Я изо всех сил стараюсь не закашляться.

Миссис Миллер начинает стричь. Двумя пальцами она захватывает прядь волос и отрезает кончики. Пальцы у нее холодные и гладкие. Она убирает немного с боков и встает передо мной, чтобы подстричь челку. Когда она наклоняется, ее халат распахивается спереди, и я вижу ночнушку и все остальное. Моргнув, я отворачиваюсь, но она берет меня за голову и наклоняет, так что теперь я смотрю прямо на ее руки.

– Не шевелись, – говорит она.

Ножницы, прищелкивая, ползут по моему лбу, и короткие темные прядки сыплются на полотенце, а оттуда – на пол.

– Ну вот, – говорит миссис Миллер и выпускает струйку дыма в направлении окна. – Так лучше?

– Да, наверное, – отвечаю я. Почему‑то самые простые слова даются мне с трудом.

Она снова затягивается сигаретой. Пальцы у нее белые, почти как папиросная бумага.

– Сейчас сниму немного сзади, – говорит миссис Миллер.

Она заходит мне за спину и начинает стричь волосы за ушами. Когда ей попадается особо трудная прядь, она негромко сопит, и ее дыхание щекочет мне шею. Перед тем как поступить на работу на фабрику, миссис Миллер пять лет была парикмахершей. Стрижет она быстро и берет вдвое дешевле, чем парикмахер в торговом центре или в городе. Кроме того, миссис Миллер дружна с нашей матерью, а папа частенько разрешает мистеру Миллеру звонить с нашего телефона. Ма говорит, что могла бы стричь нас сама, но ей хочется помочь подруге, пока мистер Миллер сидит без работы.

Из гостиной доносится какой‑то шум – как будто что‑то упало. Миссис Миллер перестает стричь, и я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на нее.

Потом мистер Миллер кричит, да так громко, что его, наверное, слышно даже у нас:

– Мэри!!!

– Ах, я совсем забыла! – в панике бормочет миссис Миллер. Она роняет ножницы, кидается к буфету и хватает стакан. Потом она поворачивается к раковине, на секунду включает кран, наполняет стакан водой и чуть ли не бегом устремляется в коридор.

Из гостиной доносится громкая брань, но единственное, что я могу разобрать, это «гребучий» и «сочельник».

Потом раздается глухой удар, похожий на затрещину.

Через несколько секунд в коридор, пошатываясь, выходит миссис Миллер. За ней идет ее муж. Его правая рука сжата в кулак. Он снова замахивается на жену, но замечает меня и останавливается.

– На что это ты уставился, щенок? – спрашивает он.

«Ни на что», – хочу я ответить. Больше того, мне следовало бы так ответить. Так, и только так. Но вместо этого я говорю что‑то совершенно другое.

– А вы действительно крутой мужик, – говорю я.

Мистер Миллер ошеломлен и растерян. Он понимает, какой злой сарказм заключен в моих словах. Не понимает он только того, как какой‑то десятилетний сопляк осмеливается делать ему замечания. Его лицо сначала бледнеет, потом багровеет. Он бросается в кухню и останавливается передо мной.

– Что ты сказал?! – шипит он, наклоняясь ко мне.

– Н‑ничего… – нетвердо бормочу я.

Несколько мгновений мистер Миллер колеблется, решая, размозжить мне голову сейчас или лучше пожаловаться моему отцу. Или разделаться со мной еще каким‑нибудь хитрым способом.

– То‑то же, сопляк чертов! – рявкает он и трясет кулаком у меня перед носом. Потом мистер Миллер поворачивается к жене: – Давай сюда деньги, мать твою, я иду в долбаный «Рейнджере». Да шевелись ты, шлюха гребаная!

Он хватает фунтовую бумажку и выбегает вон, громко хлопнув дверью, а миссис Миллер поднимает ножницы и продолжает стрижку.