– Ну вот, готово, парень, – говорит она.

– Спасибо.

Миссис Миллер прячет в карман халата расческу и ножницы. Она улыбается, но я понимаю, что миссис Миллер готова расплакаться: она как‑то подозрительно шмыгает носом и трогает глаз отворотом халата.

– Вы в порядке? – спрашиваю я с тревогой.

Она глядит на меня и улыбается еще раз. Ее губы чуть приоткрываются – при свете голой лампочки они кажутся сочно‑красными и влажными. Медленно подняв руку, миссис Миллер прикасается к моей щеке. Ее пальцы так холодны, что кажется, будто она давно умерла.

– Ты добрый мальчик, Майкл, – говорит она и, отняв руку, развязывает и снимает посудное полотенце. Состриженные волосы она просто стряхивает, и они сыплются на пол, кружась, как маленькие вертолетики.

– Большое спасибо, миссис Миллер, – говорю я.

– Не за что. Увидимся через месяц, – отвечает она, потом берет меня за руку и ведет к входной двери.

Уже на самом крыльце она вдруг ерошит мне волосы, и я невольно останавливаюсь.

Миссис Миллер снова прикасается к моей щеке, улыбается, потом поворачивается и тихо закрывает за собой дверь.

На улице горит заря. Золотисто‑белое свечение так ярко, что вдалеке можно разобрать очертания горы Ноках.

– Лысый, лысый! Скинхед! – кричит мне Дэви Куинн, и я гонюсь за ним до самого кладбища.

Потом мы оказываемся на нашей улице и присоединяемся к игре в футбол, которую затеяли наши друзья. Мы играем в разных командах. Команда Дэви побеждает, но мне удается забить гол, поэтому в целом все складывается достаточно удачно.

Ближе к ночи, когда становится по‑настоящему холодно, я отправляюсь искать Пи‑Джея и нахожу его в сарае. Мы сидим там при свете парафиновой лампы и рассказываем друг другу страшные истории, в которых непременно фигурирует мистер Миллер. Мы счастливы. Стрижка осталась позади, завтра – Рождество, и мы поедем в гости к бабуле, где нас ждут подарки, которые она купила на свою небольшую пенсию. Приготовила она и праздничный ужин: индейку, картофель, торт со взбитыми сливками и фруктами и пропитанные вином и кремом бисквиты.

Наконец мы замолкаем и просто сидим и молчим. Нам давно пора в постель, но мама пошла к соседям и теперь, наверное, курит и треплется с миссис Паркинсон.

– Знаешь, – говорит вдруг Пи‑Джей, – я просил бабулю подарить мне на это Рождество картонную «Звезду Смерти»…

– Ну и что?

– Мне кажется, ни к чему мне она теперь. Мне что‑то разонравились все эти «Звездные войны» и прочая дребедень.

– Правда?

– Правда.

– А как насчет «экшнменов»?

– И «экшнмены» мне тоже разонравились, так что можешь их забрать.

– Ты это серьезно?

– Угу.

Я пристально смотрю на него:

– Что это на тебя нашло, Пи‑Джей?

Он пожимает плечами:

– Не знаю.

Потом, лежа в прохладных простынях на верхней койке, я долго размышляю об этом и о многих других вещах, но в конце концов все они куда‑то исчезают, и остается только одна мысль. Я спасу ее. Обязательно спасу, пусть даже не сразу, через несколько лет. Стану чуть постарше и спасу. Я войду к ним в дом, дам ему в челюсть и заберу ее. Мы уедем далеко‑далеко за море – в Англию, в Америку или в какое‑нибудь другое место, где будет светить солнце, где небо всегда будет голубое, где не будет солдат и боевых дружин, противопехотных мин и жестокости. Но с другой стороны…

Да, это было той самой ночью.

Было уже совсем поздно, когда вернулся папа. Он был сильно под газом и во всю глотку орал песни.