Йонатан всхлипывал.

Я смахнула свои слезы. Йонатан действительно плакал и всхлипывал при этом так, что его грудная клетка вздрагивала как под ударами тока. Я смотрела на это нежное бледное лицо, искаженное болью, и, не в силах вынести его вида, протянула к Йонатану руку. Он не принял ее, а бросился ко мне, так что едва не сшиб с дивана. В первый миг я совершенно онемела в его цепких объятиях. До сих пор я не видела, чтобы кто-то из детей плакал. Возможно, к тому моменту я даже полагала, что они не способны проявлять чувства или вообще что-либо чувствовать. Конечно, я не забыла тот день, когда вышел из строя рециркулятор, мы вместе легли в большую кровать, и я обнимала детей. «Я люблю тебя, мама, – сказала тогда Ханна. – И всегда-всегда буду любить». И я: «Я тоже вас люблю. Доброй ночи». Теперь я вижу в этом иной смысл, но тогда мне казалось, что Ханна сказала так только потому, что это помогало перенести те жуткие минуты. Умерить страх. По крайней мере, я сказала так лишь по этой причине. Да, я испытывала чувства к детям. Но было ли в этом что-то большее, нежели сострадание? Я содрогнулась при мысли, что Ханна и Йонатан давно полюбили меня, искренне полюбили, а я этого и не заметила и не ответила им тем же. И все, что я делала для них, составляло лишь мою роль. А делала я это лишь из страха, что их отец накажет меня, если я отойду от своей роли.

Я неуверенно коснулась ладонью спины Йонатана, а другой рукой стала гладить его по затылку. Ощущала его мягкие волосы под пальцами. Чувствовала его разгоряченное дыхание на шее, чувствовала, как он, всхлипывая, вздрагивает всем своим телом. Чувствовала биение его сердца и сознавала, что ему больно, как и мне тогда, после смерти отца и разрыва с Кирстен. То были худшие из мук, какие выпадают человеку, – муки любви.

Я взглянула на Ханну. Та стояла чуть поодаль, у книжной полки, и по-прежнему держала в руках толстую книгу. Я ждала, что она так и будет смотреть на меня, неотрывно и бесстрастно. Однако Ханна потупила взгляд и выглядела смущенной. Подобное поведение также было для меня в новинку. До сих пор Ханна не испытывала с этим проблем и смотрела мне в лицо, даже если под глазом у меня наливался очередной синяк после побоев от их отца. Порой она и вовсе улыбалась и говорила: «Ничего страшного, мама. Просто глупое недоразумение». При этом Ханна оправдывала не бесконтрольные срывы отца, а мое поведение. Я делала какие-то глупости по недоразумению, за что их отец меня и колотил. Вследствие моей собственной глупости.

– Придумал! – воскликнул Йонатан.

В следующий миг он спрыгнул с дивана и скрылся в коридоре. Когда же вернулся, лицо его по-прежнему было заплаканным, но глаза сияли. И он что-то держал за спиной.

– У меня для тебя подарок, – торжественно произнес Йонатан и показал, что у него в руках.

Снежный шар.

Я различила внутри маленький домик с коричневой дверью, красными ставнями и островерхой крышей. Справа и слева от него росли две сосны.

– Посмотри, мама. – Йонатан потряс шар; тысячи крохотных снежинок закружились вихрем, и часть их осела на крыше домика и верхушках сосен, а остальные укрыли землю вокруг.