– Ну же! Надо бежать!

Точно в замедленной съемке, Йонатан опускается на пол рядом с отцом. Его туловище судорожно дергается. Он всхлипывает, тихо, от боли, от любви.

Недоуменно мотаю головой. Смотрю на Ханну. Она так и стоит, не двигаясь, на лице по-прежнему никаких эмоций.

Я задыхаюсь. Ни о чем больше не думаю, в голове лишь одна мысль: «Прочь отсюда!» Ноги сами приходят в движение. Пересекаю узкую веранду, спотыкаюсь, сбегаю по ступеням. Вокруг кромешная тьма и холодный воздух. На мгновение у меня перехватывает дыхание, легкие словно отказываются вбирать этот странный воздух. Настоящий, свежий воздух.

Я бегу. По заросшему травой участку, где стоит хижина, и к деревьям, растущим у самой его границы. Ветки царапают лицо, я почти ничего не вижу в темноте, под ногами хрустит, громко и сухо. Отмахиваюсь от ветвей, иногда хватаю руками пустоту, спотыкаюсь, падаю. Чувствую боль. Снова поднимаюсь – бежать, бежать дальше, прочь отсюда.

Что это? Кажется, позади хрустнула ветка? Он поднялся, гонится за мной?

Бежать, быстрее!

Бегу, спотыкаюсь, поскальзываюсь, врезаюсь в дерево.

Бежать, не останавливаться!

За спиной слышен хруст.

Впереди, в некотором отдалении, между деревьев… мигает свет?

Два огонька, совсем крошечные, но при этом движутся. Фары автомобиля?

Я бегу на свет – бежать! Только не останавливаться! Дорога, это дорога! Размахиваю руками. Машина, там и в самом деле едет машина! Бегу ей навстречу, продолжаю размахивать руками, машина все ближе, и вот… оглушающий удар. В глазах вспыхивают молнии. Веки дрожат, я лежу на жесткой холодной земле. Ужасно холодно. Краем глаза ловлю движение. Человек. Склонился надо мной. Водитель машины. Голос не сочетается с лицом.

– Фрау Грасс? Фрау Грасс! Только не волнуйтесь, фрау Грасс!

Маттиас

Сон никак не идет. При этом хочется поскорее уснуть, чтобы наступило завтра: новый день, лучше этого. Карин лежит рядом, чуть слышно свистит носом во сне, и то и дело беспокойно ворочается. По крайней мере, она спит, счастливая.

Конечно, я ожидал другого. Когда Ханна после нашего приезда сказала: «Но это вовсе не мой дом, дедушка», – мне как будто рассекли грудную клетку топором и заживо извлекли сердце. Должно быть, она решила, что я отвезу ее обратно в хижину. В первый миг у меня даже пропал дар речи, но Карин сумела сымпровизировать.

– Ты права, Ханна, – сказала она, словно все так и должно быть. – Это наш дом, мой и твоего дедушки. Твоя мама долгое время жила здесь с нами. Вот мы и подумали, что тебе захочется побывать здесь. Хочешь посмотреть ее старую комнату?

– Да. – Ханна кивнула.

Карин взяла ее за руку и повела на второй этаж. Я поплелся за ними на некотором отдалении.

Вообще-то от прежней комнаты Лены осталась одна оболочка. Кровать из сосновой доски, шкаф, стереоустановка, которую мы подарили Лене, как только она открыла для себя музыку, письменный стол и стул. Всё на своих исконных местах. И на потолке над кроватью наклеены звезды, которые светятся в темноте – сентиментальный пережиток со времен младшей школы. Лена тогда сама составила собственные созвездия. «Глупо, если на звезды можно смотреть только ночью и на улице, да, папа? Ведь куда лучше засыпать под звездами, да?» – «Да, Ленхен, все верно», – согласился я и помог ей наклеить звезды на недосягаемой для нее высоте, в то время как Лена давала мне указания.

А вот многочисленные постеры, которыми были оклеены стены, давно отправились в переработку.