Но слова были заперты в горле, словно насекомые с острыми лапками и гладкими панцирями.

Хуже всего была буква «ж», и она же неуемнее всех рвалась наружу словом «ложь».

…

Мартин сидел недалеко от беседки и смотрел в полнящуюся багровыми вспышками темноту. Ему было тошно, он не хотел никого видеть и никак не мог себя заставить вернуться в комнату наблюдать за Виктором. Впрочем, он уже несколько часов читал и даже не испытывал при этом никаких эмоций, поэтому смотреть на него было занятием бесполезным.

– Труп все равно не нашли, – раздался за его спиной печальный голос Мари.

– Найдут, – пожал плечами он, не оборачиваясь. – Всегда находят… Знаешь, а ту девочку у себя в городе он, кажется, правда не убивал…

– Котенок… – прошептала она, словно не услышав. – Что же ты, котеночек…

Мартин понятия не имел, о чем она говорит, и у него совсем не было сил разбираться. Он слышал, как каблуки звенят по доскам беседки, а потом затихают. Мари подошла и опустилась на колени, заглядывая ему в лицо. Мартин с легким удивлением заметил слезы, блестящие в ее глазах, а еще необычное отчаяние, искривившее ее тонкие губы и сделавшее выражение удивительно беспомощным и искренним.

Наверное потому что с таким лицом Мари не казалась красивой.

Она протянула руку и не снимая перчаток дотронулась до его лица скользким бархатным прикосновением. Он отстранился, не испытав привычного раздражения. Наверное потому что слишком устал.

– Вот тут, тут и тут… – тихо сказала она, кончиком пальца рисуя линии на своем лице – от уголка глаза к виску, от крыла носа к подбородку и перечеркивая лоб. – А тут… смотри, котеночек, – Мари подалась вперед, протянула руку и коснулась его затылка. Прикосновение отозвалось короткой электрической болью, и она тут же отстранилась, протягивая ему раскрытую черную ладонь, на которой лежали несколько белоснежных волосков.

– Я знаю, что у меня есть седина, – равнодушно ответил он. В другое время он может посмеялся бы над тем, как нелепо заботиться о внешности человеку, которого никто не видит.

– У тебя там вот такая полоска, – она показала три пальца. – Знаешь, что это значит?

– Воображаемые люди тоже стареют? – спросил он, все же касаясь своего лица там, где показала Мари. Ничего необычного он не почувствовал.

– Посмотри на себя в зеркало, когда сможешь. Это морщины, Мартин, глубокие. Ты седеешь. Стареешь. Отдаешь себя чтобы его обманывать, и каждый большой обман тебе стоит… Понимаешь, что это значит?

Он покачал головой, хотя прекрасно понимал, что это значит. Мари встала и несколькими резкими движениями отряхнула юбку.

– Ты умираешь, – зло выплюнула она. – Скоро будешь выглядеть как чертов портрет Дориана Грея в конце книжки, а потом сдохнешь у себя в кресле! Вот ведь будет зрелище – у человека раздвоение личности, а его вторая личность – мумифицированный труп!

– Я умру не раньше, чем закончу, – отрезал Мартин, не отрывая взгляд от переливающейся красной мути перед ним.

– Откуда ты знаешь?! Ты разве не обещал этой девочке, с которой так трогательно обжимался в коридоре, что спасешь ее?!

– Обещал, – не стал отпираться Мартин. – И спасу. Тебе не о чем переживать.

Мари смотрела на него сверху вниз, и ее глаза светились как два осколка бутылочного стекла перед пламенем свечи.

– Ты правда собрался умереть?! В чем тогда смысл спектакля?!

– В том, что не она меня убьет, – Мартин улыбнулся и вытянул перед собой руку.