– Ты сказал отдать ключ только если найдут убийцу. Когда Лера позвонит и скажет, что можно вернуться, – на темно сером силуэте дрогнула черная черточка улыбки. – Я слышала, она не хочет ехать. Я слышала, она отказалась, когда ты предложил приехать.

– Ты паршивая, злобная сука… – выдохнул он, бесполезно дернув цепь.

– Я делаю, как ты мне сказал. Как ты меня научил, – ее голос был таким же бесцветным, как и всегда. Ни одной нотки торжества, истерики или злорадства в нем не слышалось, и от этого было только страшнее.

Дверь спальни захлопнулась – без прощания, без эффектной финальной фразы и поклона залу. Виктор стоял, бессильно опустив руки, и не находил сил рваться с цепи и кричать в закрытую дверь – наверное потому что отчетливо понимал, что это бесполезно.

Мартин смотрел в проем с легким удивлением, растерянно водя пальцами по косяку. А Мари за его спиной заходилась привычным смехом и глухими бархатными аплодисментами:

– Как интересно, какой поворот! Какая хорошая девочка, котенок, какая славная! Умеет делать больно!

Хоть кто то не пренебрегал экзальтированным торжеством и пафосными жестами. Мартин прикрыл ладонью усталые глаза – что то в этом мире да было незыблемо.

Действие 14

Ничего не будет

Имя твое – поцелуй в глаза,

В нежную стужу недвижных век

Имя твое – поцелуй в снег.

М. Цветаева

– Ах ты паскудная дрянь! – с нежностью шептал Виктор, вытирая руки о подол разорванного платья.

Мертвая девушка на полу смотрела в потолок алыми провалами пустых глазниц. Никогда еще Ника не казалась ему такой ошеломительно, совершенно прекрасной.

Он смотрел на нее и чувствовал, как губы растягиваются до боли, ввинчивающейся в виски тугими винтами, но улыбался шире и шире с каждой каплей крови, которую ему удавалось собрать скользкой ладонью.

В маслянисто блестящей на белом кафеле алой луже едва угадывались очертания маленького ключа.

А Мартин смотрел широко раскрытыми глазами – серыми и больными.

«Я все еще в тебя верю», – вдруг тихо сказал он, и Виктор почувствовал прикосновение к виску – легкое и теплое, знакомое с детства.

И в этот момент тьма отступила.

Он рывком сел в ванне и безумными глазами уставился в черноту перед собой.

– Мартин, я больше не могу… – в отчаянии прошептал он. – Прошу тебя, помоги мне, я больше не могу…

«Я делаю все, что в моих силах, – тихо отозвался он, и Виктор почувствовал горячую сухую ладонь, накрывшую глаза. – Но прекратить можешь только ты».

– Что ты делаешь, Мартин? – прохрипел он, пытаясь сбросить ладонь, которая начала едва заметно давить, заставляя откинуться назад, к воде. – Что ты… делаешь?

К горлу подступала склизкая комковатая злость.

Мартин со своими печальными интонациями, Ника с пустым взглядом – чего хотят от него эти люди, какого черта смеют мешать?

Нужно вырвать проклятый стояк, нужно забрать ключ, поехать к сестре…

Вырвать стояк, забрать ключ, а перед этим, чтобы не тратить время, взять за остатки волос эту тварь, которая держит его на цепи, и бить лицом о мраморную столешницу, пока…

Невидимая сила опрокинула его, ударив затылком о дно ванной и взметнув веер брызг ледяной воды.

… пока от лица не останутся только перемешанные с кровью обрывки кожи и осколки костей. Почему он тогда вывихнул ей всего четыре пальца! Стоило взять пассатижи и сломать все, раздробив каждый сустав.

Выдрать ее так, чтобы не осталось ничего – никаких надежд, мыслей о любви.