Выдрать ее так, чтобы не осталось ничего – никаких надежд, мыслей о любви. Доказать раз и навсегда, что кроме жестокости и похоти для нее ничего не будет, только кровавая чернота в конце…

Глоток воздуха был отвратительно теплым и шершавым.

– Мартин, прошу тебя… сделай что нибудь, сделай!

В этой темноте нет огоньков, нет светящихся рыбок и теплых рук, которые не дадут упасть. В этой скользкой черноте, в которую он срывался раз за разом – только мучительные, болезненные видения, которые вызывают электрические разряды эйфории в первые несколько секунд, а потом превращаются в глухую боль, постепенно становящуюся невыносимо режущей и обрывающуюся глотком воздуха.

– Мартин!..

…

– Прекрати это! – Мари вцепилась в его плечи, пытаясь оттащить от проема. – Какого хрена ты творишь, совсем спятил?!

– Уйди, – рыкнул Мартин, пытаясь сбросить ее руки. – Не лезь!

– Да что же вы за люди! Это же пытка! О господи пощади, какая гадость! – взвизгнула она, отшатнувшись от проема. – Ты нас обоих угробишь! Весь свой план! Он очухается, поймет, что ты сделал и все! А если он решит снова тебя запереть?!

– А что мне остается, – огрызнулся он, а потом тихо попросил: – Отстань, Мари, и так паршиво.

– Да ты ничем не лучше его! – всхлипнула она. – Как у тебя совести то хватает…

Мартин рывком встал и обернулся. Голова закружилась, и он чуть не упал спиной в проем, но взметнувшаяся ненависть удержала его на ногах.

– Не смей говорить о совести, дрянь!.. – прошипел он и почувствовал, как рефлекторно вздрогнула в замахе его окровавленная ладонь. Несостоявшийся удар неожиданно отрезвил, и Мартин тяжело сел обратно, привалившись к косяку, а потом прошептал: – Не сейчас. Только не сейчас.

И отвернулся к проему, где Виктор судорожно хватал перекошенным ртом спертый влажный воздух. Мартин закрыл глаза и протянул руку, почувствовав под ладонью горячую кожу, по которой стекала еще не согревшаяся вода.

Мари молча села позади, прижалась к нему, обняла и несколько секунд молча смотрела в проем. Мартин чувствовал, как ее липкие пудровые духи словно царапают горло, как по птичьи часто бьется ее сердце.

– Он позовет тебя, – неожиданно убежденно сказала она, указывая в проем поверх его плеча. – И скажет убить ее.

Мартин не оборачивался.

…

Виктор весь день провел в безуспешной борьбе с цепью и попытках договориться с Никой. Утром она поставила в коридоре еду и кофе на подносе, так, чтобы Виктор мог дотянуться только до его ручки. Впрочем, он и не пытался на нее бросаться, понимая, что это бессмысленно – ключ она не носила с собой, а держала на кухне.

Она оказалась милосердным тюремщиком – Виктор понимал, что его Ника бросила бы умирать с голода, но все же видел, что в ее взгляде нет даже потаенного злорадства. За весь день она не сказала ни слова, только когда Мартин пытался уговорить ее отдать ключ смотрела тоскливо, как умирающая собака.

К ночи Виктор начал звереть. Цепь не поддавалась – труба была слишком крепкой, Мартин словно ни о чем не беспокоился и целый день смотрел в огонь, повернув к проему спинку кресла.

– Почему ты так спокойно сидишь?! – не выдержал он, сидя на полу после очередной унизительной битвы с цепью. Запястье было исцарапано и кровоточило, пальцы онемели от частых рывков.

«А что я должен сделать? Это не ты ли у нас талантливый манипулятор и знаток человеческих душ? Вот иди в коридор, сделай грустные глаза и расскажи ей про человека в темноте».

– Я пытался, – нехотя признался Виктор.

Мартин только пожал плечами – он догадывался, что когда проем вчера затянуло туманом, Виктор именно этим и занимался.