Несколько минут они сидели молча. Мартин чувствовал ползущее в проем отчаяние и нарастающее бешенство, но не вмешивался, понимая неизбежность срыва. Он предпочитал беречь силы.

– Тебе на нее наплевать, да? – предпринял еще одну попытку Виктор. – Где то растерял всю доброту и теперь будешь сидеть здесь, пока мою сестру там убивают?

«Не надо этого, – попросил Мартин. – Ты знаешь, что мне не плевать. Ты слышал, я сделал все, что мог, чтобы она тебя отпустила. Но Лера – умная девушка. Она не наделает глупостей и сможет защитить и себя, и мать с сестрой. А вот ты… не внушаешь мне доверия».

– Ты думаешь, я не смогу ее защитить? – от удивления Виктор даже забыл оскорбиться.

«Нет, я знаю, что ты чувствуешь, глядя на Нику. И она знает. Я не уверен, что тебя можно спускать с цепи».

Виктор только поморщился. Мартин был прав – крыса в глубине сознания действительно скребла коготками, щерила иглы усы и предостерегающе скрипела желтыми зубами. Он пытался убедить себя, что ничего такого не испытывает, и что если она отдаст ему ключ – они просто соберут вещи и поедут в аэропорт. Потому что только поверив в это сам, он мог убедить в этом Нику.

Но он не верил. Знал, что каждый взгляд на нее давит на виски и отзывается болезненным, тянуще шершавым чувством в горле.

Что на самом деле ему ничего не хочется так сильно, как придушить и закопать Нику под высаженным в ее честь безвременником. Что ему хотелось этого с той секунды, как за ней закрылась дверь, и с каждым часом это желание только нарастало, грозя в конце концов прорваться наружу.

А еще он знал, что даже если бы она вышла из спальни через час и отдала ключ – он все равно убил бы ее. Потому что Мартин и сама Ника могли сколько угодно не верить в его припадки, но он действительно не всегда мог сопротивляться тому, что родилось в момент убийства Мари.

Как и предупреждал Мартин. Все эти годы он представлял, как что то злое и страшное рождается в его душе, и он топит это, топит в ледяной воде, как слепого щенка, еще не успевшего вырасти в бешеного пса. И все эти годы чувствовал приторный, тошнотворный привкус самообмана – он уже вырастил чудовище, и мог только ненадолго его придушить.

Но оказалось, что все его отчаянно больное, светящееся бутафорским золотом нарциссизма сознание было недостаточной причиной для того, чтобы страдать по настоящему. Зато угроза Лере, даже призрачный шанс, что кто то заберет и ее, смел все преграды.

Припадок в театре прошел удивительно легко – ничего общего с пожирающим изнутри раскаленным безумием, которое сейчас рвалось наружу. Тогда хотелось убить. Уничтожить, изуродовать, превратить женщину, посмевшую перевоплотиться в его демона, в нечто безобразное и безымянное.

Но сейчас, с того мгновения, как Ника отказалась отдать, ему хотелось причинить боль. Больше, чем человек в состоянии вынести, больше, чем другой в состоянии причинить.

Пока он контролировал это желание. Но не знал, «пока» оно не поглотило сознание целиком, или «пока» он сидит на цепи.

Зато, кажется, Мартин знал точно.

– И что же ты предлагаешь делать, а? – зло спросил он, дернув цепь. – Ждать, пока ее убьют? Мартин? Мартин?!

Это произошло впервые. Первый раз в жизни Виктор в критический момент не смог докричаться до Мартина потому что тот уснул. Не потерял сознание, не ушел и не был заперт – он просто уснул в кресле, уронив руку с подлокотника.

…

Виктор спал, и Мартину не хотелось его будить. Не хотелось звать Нику, пытаться убедить ее отдать ключ – он действительно не знал, как поступить. Лучшим выходом было бы попросить Нику оставить ключ там, куда он сможет дотянуться, и сказать ей бежать.