– Ничтожество, – прошептал он, открывая глаза. – Какое же ты ничтожество, а я всю жизнь тебя слушал и потакал… – Ненависть сжалась где то под ребрами. – Хотел умереть, думал ты заслуживаешь жизни… чтобы ты позволял каждой мокрощелке, скорчившей печальную мордашку, вытирать об тебя ноги?

Мартин молчал, и Виктор чувствовал его отчаяние, сильное, ровное и какое то унизительно покорное. Он даже не постарался помочь, бросил его, Леру, отвернулся, брезгливо морщась – как же, такие, как они не достойны его сочувствия! И теперь он не пытается сделать хоть что то, только молча смотрит и боится того, с чем Виктору приходилось жить все эти годы.

«Прошу тебя, – прошептал Мартин, – не надо…»

Виктор открыл глаза. Ненависть вдруг перестала душить, она разлилась в воздухе колючими электрическими нитями. Проникла в легкие, разлилась в крови, наполнила глаза красными сполохами.

Цепь поддалась со второго рывка.

Отчаяние и животный ужас Мартина отозвались тягучим предвкушением.

Виктор рывком распахнул дверь. Чашка с чаем жалобно зазвенела о стену, оставив неопрятное пятно, но эта грязь казалась почти произведением искусства.

Он собирался развести очень много грязи.

…

– Ах ты паскудная дрянь… – с нежностью шептал Виктор, вытирая руки о подол разорванного платья.

Он и представить не мог, что убийство, которое совершил другой человек, может принести гораздо больше удовольствия.

Но «удовольствие» было маленьким словом. Удовольствие можно получать от еды, искусства, секса или наркотиков. Убийство отзывалось исступленным экстазом такой силы, что не мог дать ни один порошок, ни одна таблетка и ни одна женщина. И сейчас, глядя на растекающуюся по белоснежному кафелю кровь, он думал, что отец все таки был умнее, чем ему казалось. Заставив Мартина вскрыть Нике горло, он переломил чувства, как поток света через сотню призм чужой боли, обреченного отчаяния и протеста, а еще – тоски, сбивчивого шепота «сделай это, мне так больно…» и звериного ужаса.

– Что же ты, Мартин, у тебя больше не такие чистые руки?

«Я все еще в тебя верю», – неожиданно ответил он.

И вдруг легкие наполнила шершавая боль, заставившая сознание конвульсивно сжаться в тугой, перекрученный ужасом комок. А потом он сделал неожиданный рывок – от залитой кровью ванной, от обезображенной мертвой девушки на полу, от собственных поступков куда то к свету, к звенящему, чистому воздуху, облившим холодом виски.

… В ванной было темно и пахло хлоркой. Вода стекала с волос на лицо, ледяная рубашка липла к коже, а наручник все еще сжимал запястье.

– Мартин, помоги мне, я больше не могу… – в отчаянии прошептал Виктор. И на этот раз почувствовал настоящее отчаяние – тяжелое и липкое, без следа наигранной покорности.

«Я делаю все, что могу. Клянусь тебе, но ты должен сам захотеть».

– Что ты делаешь, Мартин? – догадка вспыхнула, словно молния. – Что ты… делаешь?

Вспыхнула – и погасла. Какая разница, если там, за тысячи километров отсюда его сестра совершенно беззащитна перед наступающей бедой, если все, что он ей оставил – железная дверь с хорошим замком, деньги и напутствие быть осторожнее?

И если здесь темно, а цепь по прежнему на месте – значит, Ника жива. Не мигая смотрит на закрытую дверь и представляет, как справедливость торжествует – он тонет в том самом кошмаре, в который превратил ее жизнь.

Что она знает о кошмарах.