– В правильном мире человек, который не режет девушек на куски не страдает из за того, кто режет. Расскажи мне, что было днем, – вдруг попросила она.

– Убийства, – пожал плечами он.

– Это не рассказ. Ты разучился рассказывать?

– Ты хочешь послушать, как он тебя убивал? – огрызнулся Мартин, не в силах сдерживать раздражение.

– Нет. Ты хочешь рассказать. Вот тут, – он не видел, но почему то ясно представил, как она касается горла кончиками пальцев, – заперто. Я чувствую.

Он хотел возразить, отмахнуться. Потому что самым мудрым поступком было бы отпустить сейчас сознание, лечь спать и подготовиться к завтрашнему разговору. Ему придется очень много лгать, а еще он никак не мог отделаться от ноющего чувства в груди – у него не выходило ненавидеть Виктора. С каждым подобным срывом почему то он все больше казался ему не маньяком и социопатом, а отравившимся бредящим ребенком, который безуспешно пытается избавиться от яда.

«Говори!» – мысль вдруг ударила по ушам колокольным звоном, разрывающим перепонки, но все равно льющимся в сознание.

Он не видел Нику, но чувствовал ее неотступное присутствие. Где то там, за дверным проемом, в темноте был человек, который, наверное, все же любил его. И эта мысль неожиданно словно бритвой полоснула по горлу – заваренный чай, давящая тишина, обнимающая деревенский дом и кто то, готовый протянуть руку – Мартин не знал такой любви. Не знал такой любви для себя.

«Говори!» – рвалось изнутри, болезненно и звонко.

И вслед за звоном, за призраком бритвы, коснувшейся горла, словно на миг ослабла вечно натянутая в душе струна.

Все еще готовая зазвенеть, если тронуть, но устало и глухо.

И Мартин начал говорить, глухо и устало, неохотно и тяжело. Каждое слово было словно приступ режущего сухого кашля – обжигало легкие, раздирало горло и не приносило облегчения. Но постепенно слова обретали силу, о которой он успел забыть. Они выплетались в мягкую сеть, укутывающую мечущееся сознание. Мартин мимолетно подумал, что мог бы произнести все эти слова и раньше, но теперь, когда кто то по настоящему мог их услышать – все стало совсем по другому.

Если бы только он мог совсем не лгать ей.

«Говори!» – Чей это голос? Мари? А может, девочки с растрепанным именем Риша?

Он рассказал о женщине на станции, которой дал бумажного журавля, о письме, которое написал Нике, о том, как собирался умереть под колесами машины. Рассказал, как молча смотрел на убийство на парковке и ничего не мог сделать. Рассказал, как позволил Виктору следовать своим желаниям сегодня днем, пропуская их через себя, усиливая и извращая еще больше, а потом возвращая обратно.

– Я дал ему что он хотел. А потом еще раз. И еще, пока сознание не начало отторгать… понимаешь? Я не мог ему запретить. И не был уверен, что у этого… вообще есть дно. Что у его жестокости… есть предел. Но мы его нашли – я почти уверен, что он тебя не тронет. Даже если отдать ключ.

– Девушка из театра… – неуверенно начала Ника.

– Я не успел, – горько ответил Мартин. – Не смог, он тогда уже себя не контролировал, к тому же был на свободе, а не пристегнут…

– Мне так жаль…

– А как мне жаль, – тихо сказал он, не мигая глядя в черноту проема. – Как мне жаль…

Комок в горле немного ослаб, но остался тяжелым, липким и тугим. Вся ложь осталась с ним, и Мартин с тоской подумал, что правду говорить действительно легко и приятно. Если бы он только мог не говорить ничего, кроме нее. Вернуть то время, когда… когда лгать не приходилось?

«Ничего не будет», – первые слова, которые он сказал маленькому Вику.