– Ну и что будешь делать, солнышко? – спросила Мари, не заходя в комнату.

– Приедем, разберемся с его друзьями, и я дам Нике пистолет.

– Ах, какой злой! – раздался короткий смешок. – Почему это, интересно знать? Устал от счастья воспитания трудного подростка?

– Он давно не подросток. Ты же видишь, что происходит. И все равно задаешь глупые вопросы. Не можешь без монологов со сцены, зрители иначе не понимают твой замысел?

– Разве что то изменилось? – с наигранным удивлением спросила Мари.

Она появилась на пороге – на фоне темноты в багровых вспышках было видно только ее лицо и небрежные белые штрихи волос. Мартин равнодушно оглядел ее, а потом снова закрыл глаза. В другое время стоящая на четвереньках женщина в черном, с наклоненной к плечу головой, показалась бы ему жуткой, но сейчас самым сильным было желание еще раз кинуть в нее ботинком.

– Ты знаешь, что. Я умираю, ты сама сказала.

Лицо обожгло чужое частое дыхание – сигаретный дым, духи и пудра. Он открыл глаза и встретился с блестящим зеленым взглядом Мари. Она стояла на коленях прямо перед ним и смотрела жадно, будто чего то ждала.

– Ну? – нетерпеливо спросила она.

И Мартин понял, что от него требуется.

– Да и черт с тобой, – пожал плечами он. – Ты была права. Я умираю, он сходит с ума. Когда нибудь я действительно упаду, свесив в проем руку, и больше никого не спасу. Не знаю, сколько мне отмерено, но точно меньше, чем ему.

Мари отползла в угол и подняла руки.

– Не хочу, чтобы ты умирал, котеночек. Мне нужно, чтобы ты жил.

– Прекрасно, Мари, просто прекрасно. Теперь у меня целых две женщины, которые не дают мне сдохнуть.

– Мне нужно, чтобы ты жил, – упрямо повторила Мари, сощурив глаза.

И исчезла.

…

Виктор стоял на коленях перед ванной, закрыв глаза. Он был совершенно расслаблен – тело, измученное вчерашним кошмаром, наполняла липкая тяжесть. Но он и не собирался рваться и бороться.

Присутствие Мартина ощущалось каким то далеким и совсем неважным. Все, что он чувствовал – как багровая нить, воспаленная и пульсирующая, тянется из его груди, через километры лесов, полей и морских волн, чтобы бессмысленно биться о глухую закрытую дверь его дома. Его настоящего дома, где жила сестра, которую он не должен был бросать. Которую он предал ради Мартина в детстве, и которую так глупо подвел теперь.

Когда он пытался думать о Нике, к слабости примешивалась тошнота.

Когда он запер Мартина, ему пришлось искать баланс между Собой Прошлым и Собой Настоящим. Виктор не помнил, что значит «жить одному». Он не был один с того самого дня, когда Мартин впервые подал голос.

Но тогда он хотел полностью отдаться новой ипостаси – той, что носила красный платок. И каждый раз, когда Лера знакомила его с очередной девушкой, каждый раз с Дарой, которая вовсе не хотела участвовать в его играх, каждый проклятый день неправильной, единолично алой жизни, он не мог насытиться. Засыпая, он чувствовал вяжущий голод, и просыпаясь искал, чем его утолить.

Чужой боли всегда было недостаточно – он был осторожен. Истязать себя сильнее он не мог – мешало глупое, маячащее где то чувство ответственности, стыда за то, что он портит не принадлежащее ему тело.

А потом он встретил Нику, и понял, чего ему не хватало все это время.

Теперь он мог быть и палачом, и спасителем. Обе ипостаси скалились из темноты окровавленными ртами, и только тогда Виктор наконец то почувствовал, как голод отступил.