– Хорошо, – покладисто ответил Мартин. – Тогда у меня будет другая просьба. Нарисуй мой портрет.

– Что? – равнодушие треснуло, смялось, уступив беспомощной растерянности. Ника наконец появилась на пороге кухни – бледная, взъерошенная, с нервно пляшущей в дрожащих пальцах сигаретой.

– Нарисуй мой портрет, – повторил он, задавив рванувшуюся жалость.

Она смотрела недоверчиво, и ее сжатые губы были похожи на серый разрез. Лица все больше становились похожими на маски – белые пятна, черные провалы глаз, злые черточки ртов. Мари, Ника, Лера, Виктор, его собственное лицо – все теряли очертания.

Внезапно пляшущая в полумраке точка сигареты замерла.

– Хорошо, – пожала плечами Ника. – Тебе раньше не нравилось, когда я тебя рисовала, – в ее голосе послышалось странное потаенное ехидство.

– Так надо, – спокойно ответил Мартин и сел на пороге. Голова все еще кружилась.

Ника мрачно посмотрела на него сверху вниз, а потом вернулась на кухню. Раздался шум воды и несколько щелчков.

– Как рисовать? – мрачно спросила она. – Красками?

– Карандашом, хоть на газете.

– А, ну теперь я вижу, что ты в порядке. Думала, тебя подменили, – неловко улыбнулась она.

Несколько минут она возилась в комнате, потом включила в коридоре свет и разложила на ковре планшет, бумагу, эскизник и несколько карандашей.

Мартин смотрел на вызывающе белый лист и чувствовал себя предателем. Он не собирался лгать, но каждое слово правды давно стало отвратительнее любого обмана.

На кухне взвизгнул и мерно засвистел чайник. Спустя минуту Ника подтолкнула к нему поднос с чашкой, поставила рядом с бумагой пепельницу – потерявшееся в бежевом ковре белое пятно.

– Лицо? – спросила она.

– Да. Сними, пожалуйста, зеркало со стены и дай мне – сделаем все честно.

Она сняла зеркало – тяжелое, в черной геометрической раме – и Мартин заметил, как слегка побелели ее костяшки. Ника положила зеркало на пол, и он поднял его, с трудом устроив на коленях.

Ника отошла, села на пол и раскрыла эскизник. Мартин помнил, что там есть несколько его портретов.

Ника опустила глаза, раскрыла эскизник на нужной странице, положила планшет на колени и начала рисовать. Они сидели в одинаковых позах, опустив глаза. Мартин слушал, как карандаш то клюет, то гладит бумагу, слушал шорох, похожий на далекий шум прибоя, и чувствовал, как в сознание медленно сочится теплый сонный туман с запахом дыма ее сигарет.

– Эй, ты живой? – в плечо коротко клюнул брошенный карандаш. – Смотри.

Мартин открыл глаза и непонимающе уставился на набросок, который она показывала. Человек, похожий на него, смотрел устало и растерянно, она даже обозначила морщины легкими тенями.

Он опустил глаза к зеркалу.

– Хорошо, только нос длиннее – ты мне льстишь, – неловко улыбнулся он, почувствовав легкое раздражение – Виктор описал его лицо, не удержавшись от сглаживания недостатков. Может, он сделал это из инстинктивной тяги к приукрашиванию реальности. На наброске каждая черта неуловимо отличалась, изменяя его лицо.

«Глупый ты котенок, – неожиданно прозвучал издалека голос Мари. – Это он тебя видит красивее, потому что любит. Они оба».

– Когда ты впервые согласился, чтобы я тебя рисовала – я уже шутила про фоторобот, – проворчала она. По бумаге зашуршал ластик, а Мартин подобрал с пола карандаш и задумчиво разглядывал его обломанный кончик.

– Вот здесь морщины, – он показал карандашом контур на лице. – Здесь и здесь. Покажи. Нет, глубже.

– Глубже – это если тебе лет пятьдесят, – растерянно пробормотала она, послушно водя карандашом.