Впрочем, Мартин решил, что она смотрела бы так на любого, кто сел бы рядом – в аэропорту было так шумно, что Ника точно не могла никому помешать. Рядом с Мартином спал мужчина в коричневом костюме, и его тонкий, едва слышный храп изредка царапал ухо.

– Вот, смотри. Я нарисовала… ты ведь тоже ее любил.

Она протягивала ему плотный лист – не вырванный из эскизника. Мартин успел подумать, что она по памяти нарисовала Риту, но с портрета смотрело совсем другое лицо.

Риша изменилась, но он сразу узнал ее. Повзрослевшее лицо, на которое, словно неудачный макияж зачем то нанесли чужое выражение – Мартин видел, как кривятся ее губы и как она слегка щурится, распуская едва видимые морщинки. Все в ней было чужим – то, как она держала голову, как лежали ее волосы. И только одно осталось прежним – растерянный голубой взгляд, устремленный куда то за грань листа.

Мартин, не удержавшись, провел по листу ладонью. Девушка на портрете была несчастна.

– Где ты… где нашла? – спросил он, возвращая портрет. Нельзя, чтобы Виктор увидел.

Ника улыбнулась и достала из сумки книгу – «Восемь венков» с картиной Уотерхауса на обложке. Мартин почувствовал, как кровь отлила от рук и лица и ухнула комком куда то в желудок.

– Она же… Я видел, про Мари была последняя глава, – он торопливо пролистал страницы.

Ника только раздраженно фыркнула:

– Если бы ее тоже кто нибудь утопил – я бы ему сразу показала. Ему, не тебе.

Мартин на секунду замер, а потом уже медленнее вернулся к началу главы.

Глава о Мари была самой большой. Мартин видел выдержки из интервью, взгляд постоянно спотыкался о слова «молодая», «дар», «постмодернистский стиль», «огромная любовь к детям» и «золотое сердце». Но клише в книге с подобной обложкой его нисколько не удивили.

Первый снимок был групповым – балетный класс, одинаковые фигуры в гимнастических купальниках у станка. В третьей позиции – как услужливо гласила подпись. Мари стояла в профиль, пятой. Если бы редактор не обвел ее – никто не отличил бы будущую Офелию от других детей.

Вторая фотография была явно из личного архива – на ней Мари была совсем молодой, скорее всего школьницей. Она сидела на стуле, обнимая его спинку, и мрачно смотрела в камеру. Светлое разлохмаченное каре, темный спортивный костюм, лицо без косметики и главное – руки, тонкие пальцы в дешевых кольцах, запястья, исписанные подсказками – Мартин разглядел несколько формул и цитат.

На следующей фотографии уже взрослая Мари танцевала на уличной сцене, сжимая в руках сложенный черный зонт. На ней был серый мужской костюм и коричневая шляпа хомбург. На этой фотографии она уже была в белых перчатках.

А последняя фотография в книге принадлежала не Мари.

Профессиональный фотопортрет, на котором Риша была тщательно загримирована под Мари. Уголки губ были «подрезаны» красным карандашом, на голове – белоснежный венок в темных пятнах. Мартина передернуло от отвращения, следом за которым пришло разочарование – ему хотелось увидеть, какой она стала, прочитать историю по ее лицу. Он с трудом различал ее черты под гримом и чужим выражением. И только глаза были такими, как нарисовала Ника – огромными, тоскливыми, лишенными безумного блеска Мари.

«Ирина В. в роли Мари», – гласила лаконичная подпись.

– Дай портрет, – попросил он и положил лист рядом с фотографией, закрыв текст.

Ника совершила настоящее чудо – она смыла с лица Риши не только грим, но и почти всю игру в Мари, оставив только мимику, как теперь Мартин видел – фальшивую. На портрете было именно то лицо, которое он не смог разглядеть на фотографии.