– С ума сошла?! – с яростью прошептал он, отталкивая руку. – Какого ты делаешь?!

– Надо было оставить? – Ника не изменяла привычным интонациям, а глаз ее Мартин не видел в темноте.

– Отойди в коридор, – вместо ответа потребовал он, переворачиваясь.

Виктора ждало отвратительное пробуждение. Мигрень разливалась по голове и стекала по шее, отдаваясь где то под лопаткой, в каждый сантиметр поясницы словно забили по гвоздю и еще по одному в глаза и переносицу, а горло стянула шершавая пульсация. Но волосы его были сухими, как и спальный мешок, в котором он лежал, а мокрая одежда обнаружилась на полу.

– Он очень опасен, – извиняясь, сказал он в коридор.

– Я знаю, – отозвалась темнота голосом Ники.

– Нет, сейчас… особенно опасен.

– Я знаю, – повторила она. – Подожди.

Мартин уперся лбом в согнутые колени. Никакой неловкости он не испытывал, но произошедшее казалось совершенно абсурдным и вызывало глухое раздражение, за которое было по настоящему стыдно. Он чуть не умер, чтобы спасти ее, и умер бы, если бы понадобилось. А она подставлялась, чтобы поправить одеяло своему будущему убийце. Это было бы похоже на обычную семейную драму с женщиной, терпящей побои от непредсказуемого алкоголика мужа, только вот Виктор был гораздо опаснее алкоголика, а Ника прекрасно понимала, что делает, и не искала ему оправданий. И главное – искренне и чисто ненавидела его. Если в ее любви Мартин мог сомневаться, считая плодом порочной связи лжи и воображения, то ненависть не оставляла сомнений в своей искренности.

Дверь приоткрылась и раздался торопливый звон керамической чашки о металлический поднос. Мартин почувствовал, как в глаза плеснуло красной воспаленной мутью, а потом горло рывком сжало удушье. Мир на несколько секунд перестал существовать.

Он пришел в себя, лежа на дне ванны, судорожно сжимая борта.

– Чтоб ее, проклятая чашка, – прошептал он, пытаясь выпрямиться.

– А с чашкой он что делал? – равнодушно спросила Ника из темноты.

– Разбивал. Открывал дверь и… ты что, слышала?

– Весь спектакль. Каждую «паскудную дрянь».

– И что ты…

– Ничего, Мартин. Наплевать. Я знаю, что моя жизнь может закончиться именно так. Знаю, что Виктор иногда… хочет моей смерти, и что он иногда делает больно. И не всегда успевает запереться в ванной.

Он слепо нашарил чашку, вздрогнул от отвращения, но все же взял ее. Чай оказался горячим, крепким и неожиданно сладким. От него боль в сорванном горле постепенно становилась слабее.

– Спасибо, – сказал он, удивившись ясности своего голоса. – Не закончится. Я обещал. Но тебе не стоит к нему подходить, если он в таком…

– Не надо, – перебила Ника. – Не читай мне нотаций. Думаешь, я не понимаю? Мне не страшно. Я живу с ним только потому что давно разучилась бояться.

Мартин открыл было рот, чтобы сказать, что страшно как раз ему, но слова стали комком в воспаленном горле, безжалостно заскребли усиками и лапками. И он смыл их глотком остывающего чая.

– Мартин? – неожиданно беспомощно сказала Ника. – Я знаю, что он после таких… что ему очень плохо и он шевелиться почти не может. Но это же ты говорил, что мир становится правильным, когда мы живем так, как будто он уже правильный.

– В правильном мире не режут девушек на куски, – устало ответил он.

Он чувствовал себя изможденным и больным. Все таки для Виктора не прошла даром ни ледяная вода, ни изматывающие видения.