Мартин сразу обернулся к Мари, но она только покачала головой.

Ника сидела в проеме, словно нарочно – в позе Мартина, и хрипло смеялась, прикрывшись манжетой. Поймав взгляд Виктора, она только показала пальцем сначала на него, а потом на Полину, и продолжила смеяться, уже совсем без звука, запрокинув голову и закрыв глаза руками. Она вздрагивала в полной тишине, нарушаемой только гулом мух под потолком, и Виктору на миг показалось, что все это – подогретый наркотиками бред.

– Ты должен был волноваться, – нарушила тишину Полина, на которую выходка Ники не произвела никакого впечатления. – Но ты не взял ее с собой, хотя я слышала, как она просила…

– Конечно. Потыкать в человека ножом много мозгов не нужно, правда? А вот похищение… впрочем, я знал женщину, которая справлялась с такими спектаклями гораздо лучше, – Виктор отвернулся и открыл окно, чувствуя, что задыхается. Мимо лица тяжело пролетела муха.

– Но ты ведь вернулся. Понял, что тебе все таки не все равно, – тихо ответила Полина. Лера протяжно всхлипнула.

– Я думала… если ты и узнаешь, то будешь мной гордиться, – тихо сказала Оксана, а Виктор никак не мог заставить себя осознать это нежное выражение, с которым на него смотрят глаза его отца. – Я могу быть как ты!

Слова дернулись в сознании электрическим ударом. «Как ты»? Если все его преступления, все грехи выглядели так же – проще не ставить Мартину условий, а просто выстрелить себе в голову.

Виктор закрыл глаза. Сколько раз он напивался и исповедовался Лере, не обращая внимания на мать и младшую сестру? Сколько раз он сам закладывал в них эту мысль, и как мог ни разу не подумать, что они все же одна семья?

Между ними столько общего.

Лера носит лезвие в кошельке.

Оксана хочет, чтобы брат любил ее.

Полина вообще не умеет любить.

– И как же ты хотела избежать наказания? – тихо спросил Виктор. – Не закрывая двери, не пряча ножи? Да тебя учитель биологии сдала, если в милиции работают не полные идиоты – сюда придут не позже завтрашнего вечера…

– Наказания? – ответила за дочь Полина, проводя по ее волосам ладонью. – Разве это имеет хоть какое то значение?

– Кто видел, как она вернулась?

– Никто, я тихо ее провела… мы же не хотели, чтобы раньше времени…

С каждым словом ее голос лишался красок, становился все безличнее и тише. Удалялся словно солнце над морем, которое так хотела увидеть перед смертью Ника.

Слова, которые она произносила, одно за другим теряли значение. Потому что была ледяная вода – повсюду, в горле, в груди и в мыслях, вода, через которую не услышать слов Мартина, который наверняка попытается его остановить.

Воздуха не хватало. Трупная вонь, благовония, Лерины духи – взвесь лимона и ветивера, – запах сигарет – все смешивалось в один приторно железный акцент.

Был один выход, обещающий полные легкие воздуха и пустое, без марких чувств, сознание – все, чего ему сейчас хотелось. А еще маслянисто блестящую в воде кровь, смывающую уродство всего, на что ему приходилось смотреть в последние несколько часов. Не будет мертвых котят, Оксаны с изрезанным лицом – гротескного отражения самого прекрасного из немногих его творений, и матери, не сводящей с него глаз, белых, как мартовский снег.

И Виктор принял единственное верное решение.

Мартин успел понять, что сейчас произойдет за мгновение до того, как его выбросило в сознание. Он стоял посреди комнаты, мрак которой был таким естественным, что серый дневной свет, бивший ему в затылок, казался невыносимым.

Держал на ладони полумертвого котенка, чувствовал, как Лера сжимает его руку выше локтя.